КОВЫЛЬ

И. А. Бунину

Точно призрак умирающий,
На степи ковыль качается,
Смотрит месяц догорающий,
Белой тучкой омрачается.

И блуждают тени смутные
По пространству неоглядному,
И, непрочные, минутные,
Что-то шепчут ветру жадному.

И мерцание мелькнувшее
Исчезает за туманами,
Утонувшее минувшее
Возникает над курганами.

Месяц меркнет, омрачается,
Догорающий и тающий,
И, дрожа, ковыль качается,
Точно призрак умирающий.

Константин БАЛЬМОНТ

Есть у Бунина прекрасная вещица "Осыпаются астры в садах", коротенькая и незамысловатая миниатюрка, как и всё у него, за исключением, быть может, "Степи", да "Господина из Сан-Франциско". Не она ли навеяла Бальмонту настрой так вот описать буйную и необъятную степь почти пастельными тонами?
Сам в юности житель степей, я сразу подметил эту приглушенность и камерность там, где душа трепещет и рвётся соединиться с безумием запахов и магической пронзительностью звуков: то сплюшка заведёт свою канитель, то филин в перелеске заухает на жуть полёвкам, а то и заяц завизжит, заверещит, приняв собрата за лукавую огнехвостую. А то налетит из тумана дикий конский топот с гиканьями и разбойными посвистами пацанвы, летящей призраками в ночное. Налетит, да и затихнет за дальней балкой со ставком. Нет в степи ни слюдяной тиши лесного озера, ни загадки лунной ночи над притихшим Доном-батюшкой: с своим серебряным свечением ковыля в лунном свете открыта она всем семи ветрам... и мысли твоей, подхваченной духмяными токами воздуха.
А любовь в такой степи... Однако, полно: про серебряный ковыль на ветру рассказывает "серебряный" поэт. Наслаждайтесь...

* * *
Во многом знании — немалая печаль,
Так говорил творец Экклезиаста.
Я вовсе не мудрец, но почему так часто
Мне жаль весь мир и человека жаль?

Природа хочет жить, и потому она
Миллионы зерен скармливает птицам,
Но из миллиона птиц к светилам и зарницам
Едва ли вырывается одна.

Вселенная шумит и просит красоты,
Кричат моря, обрызганные пеной,
Но на холмах земли, на кладбищах вселенной
Лишь избранные светятся цветы.

Я разве только я? Я — только краткий миг
Чужих существований. Боже правый,
Зачем ты создал мир, и милый и кровавый,
И дал мне ум, чтоб я его постиг!

Николай ЗАБОЛОЦКИЙ, Меркнут знаки Зодиака.

Первая осень на Буяне удивила меня обилием золота и гостей. Червонная терпкая листва полыхала в лучах по-летнему яркого солнца. Слепили золотые маковки церквей. Провеянное зерно текло в амбары золотыми ручейками. Многие из гостей не чурались золотого шитья в одежде и украшений из золота. Великолепный Мерлин и вовсе прибыл в золотой карете, запряженной цугом, и забавлял прибывших байками о своём путешествии: как от Новороссийска, куда прибыл на английском танкере, несся ночами по чудным кубанским просёлкам. А днем изображал то комбайн, то телегу, а однажды – бентли. В бентли не поверили, а так… за ним водилось и не такое. Хохотали, однако, отменно: хороший юмор здесь ценили. Я феерические розыгрыши и фантазии Мерлина обожал, а он отвечал взаимностью, заявляя, что я единственный его настоящий слушатель, а потому далеко пойду. Но ныне было не до веселья: предстоял отчёт о проделанном пути, а я полагал, что оплошал. Хотя о приключениях на верхнем маршруте уже гуляли по острову легенды, а то, как объегорили хитрого ребе, вызывало уважение даже у Наины, самой мастерицы по части морока. Но я отправлялся на прародину не морочить или геройствовать, а за знанием. И если Наставник уже объявил относительную неудачу похода личными просчётами, то моя личная неудача не становилась от этого меньше. Так, и только так, приучил я себя оценивать достигнутое. Много дано, много и спросится…
Однако, Старейшины решили иначе и посвятили нас, всю троицу, за недели до арийского совершеннолетия: случай исключительный! Посвящение состоялось в первый луч солнца месяца осеннего равноденствия, по арийской Традиции - истинно начала зодиака Весов, года Золотого дракона и времени рождения мира в яви. В Весы, в год Золотого Дракона и на Покров издал первый крик в этом mr и я. Скромен и, в то же время, величествен, был обряд посвящения, однако же буйными мистериями был встречен первый солнечный луч. Звенели серебряные колокольчики на колпаках ряженых, хороводы с визгом и криками распадались под страшные завывания атакующего войска потешных берендеев, но вновь образовывали коло, откуда неслись и чудные гимны и частушки. Тащили к длинным столам дары земли, запоздалый гость звенел уздечкой и бросал в толпу хохочущих ведуний мелкое серебро. И всякий прибывший улучал минутку поздравить меня и дев, которые прошли все ступени первого уровня, включая само посвящение. А постоянные обитатели Буяна с первым лучом солнца пропели приветственный гимн и поднесли дары. Не забыли и дев. Ната примеряла перстенёк Аси Звездинки, а Мила расчёсывала волосы золотым гребнем Вилы Сиды. Ну а ко мне на правах друзей подошли князь, Баюн и Наина Киевна.
– Вот и кончились забавы, ты вырос, возмужал – на, держи, – князь бережно протянул на вытянутых руках продолговатый предмет, завёрнутый в церковную парчу. В свёртке сём я нашёл лук и стрелу с серебряным наконечником.
– Когда-то это был сук дуба Баюна, а наконечник я сделал на Буяне из серебряной запонки. Для Чернобога, злого гения атлантов. Он хотел помешать возрождению на Буяне арийской Традиции, ты знаешь, чем это кончилось. Позже наши Мастера придали луку нынешний вид и добавили тайные свойства. Чернобога нет, но есть ещё Ваал. Тебе скажу: он брат мне по духу: был, как и я, ликом Велеса, пока тот томился у Вия в Азов-горе. Ур с воинами отправился к звёздам, а этот нет – не унялся и ждёт своего властного часа. Но хоть я многому научил тебя, лук сей не для него – он брат нам, хоть этого не ведает. Ты сделаешь большое дело для Рода, коли замиришь Ваала с нами. Что до других – рука твоя не дрогнет в нужную минуту. Ты знаешь Закон – во всех странствиях по родовой линии можно использовать лишь оружие того времени, в какое ты попал, или трофей. В большинстве путешествий тебе помогут астры, меч и этот лук. Владей. И в добрый путь.
Наина Киевна поднесла серебряный ларец с лечебными мазями и пожелала реже ими пользоваться. Кот подарил руководство по соколиной охоте и под общий хохот убеждал, что юному витязю без него нельзя. И все вместе просили навещать при любом удобном случае. Славно простились…

Лик Ужаса в бесстрастности эфира —
Вне времени, вне памяти, вне мер!
Ты кладбище немыслимых Химер,
Ты иверень разбитого Потира.

Зане из сонма ангельского клира
На Бога Сил, Творца бездушных сфер,
Восстал в веках Денница-Люцифер,
Мятежный князь Зенита и Надира.

Ваяя смертью глыбы бытия
Из статуй плоти огненное «Я»
В нас высек он; дал крылья мысли пленной,

Но в бездну бездн был свергнут навсегда.
И остов недосозданной вселенной —
Ты вопль тоски, застывший глыбой льда

Максимилиан ВОЛОШИН, Lunaria

Когда-нибудь (скоро) я соберу все венки киммерийского мага, пронумерую, чтобы самим можно было составить магистрал и явлю тут с освежёнными коментариями. А сейчас - Lunaria, которая никак не даётся мне в цельном восприятии, потому и терзаю её и себя с пятого на десятое. Зато потом легче будет.
Кто приобщался к глубокому прочтению библейских сюжетов, испытывал вот этот первозданный Ужас даже в начале творения. Ну чем путным может кончиться затея, коли помощник Творца восстаёт вдруг против него в немыслимой гордыне?! Денница... Знакомый с арийской Традицией сразу распознает в нём Чернобога и даже плечами пожмёт: впереди у этого бунтаря Атолл-Ант или Остров ушедших (Атлантида), Египет с его рукотворной цивилизацией и, наконец, рукотворная раса, которая и перепоёт арийскую Традицию в жуткую мифологему Торы о Деннице, которого Архангел Михаил низвергнет по велению десницы Божией в нижний мир. Лишь единожды удастся обмануть Чёрному ангелу стражей и вырваться на Луну. И начнёт создавать он свою вселенную там, где души ариев в томительной паузе очищения готовы пролиться серебряным дождём на божественную сому. И тогда Творец исправит ошибку и низвергнет вдругорядь Чёрного Ангела в бездну. А что же Луна? У ариев - никаких проблем, а вот у иудеев... Отныне всё Бытие свое станут считать они по лунному календарю, раса, сотворённая из отходов человеческого материала почти равным Богу, оставившим на Луне кучу магического мусора, который, отложив в приступе кипучей деятельности арфу, прибирает Феб и он же Апполон Гиперборейский в полнолуние. Тогда он занят и рассеян и коли не уследит за беспокойной расой, случается Песах или Пурим. А в третий раз и того хуже: Сына Божия уходили. Вот отчего умеющему слышать сферы, каждое полнолуние рвёт душу вопль тоски Феба. Ужасной, вселенской смертной тоски, что так трудно и болезненно удаётся пережить тем, кто слышит эту Lunaria...

Алмазный бред морщин твоих и впадин
Томит и жжет. Неумолимо жестк
Рисунок скал, базальтов черный лоск,
Строенье арок, стрелок, перекладин.

Вязь рудных жил, как ленты пестрых гадин,
Наплывы лавы бурые, как воск,
И даль равнин, как обнаженный мозг...
Трехдневный полдень твой кошмарно-страден

Пузырчатые осыпи огня
Сверкают в нимбе яростного дня,
А по ночам над кратером Гиппарха

Бдит «Volva» — неподвижная звезда,
И отливает пепельно-неярко
Твоих морей блестящая слюда.

Максимилиан ВОЛОШИН, Lunaria

А вот и продолжение, сотворённое самим магом по закону венка. Ну, как понравилась вам прогулка по Луне под мой магический шепоток, сквозь алмазные высверки гения Волошина под благосклонной улыбкой уходящего Апполона-Феба, отрядившего вам во сны гонца - плута и таинственного мастера перерождений реальности Гермеса. Не знобко было прогуливаться среди отливающих в серебро барханов и вдруг, споткнувшись о выход жильной руды с кварцевыми вкраплениями, играющими алмазной чешуёй, отпрыгнуть, зависнув в воздухе: змея! Вот так и учатся летать: сначала во снах Lunaria, а уж потом в яви Земли - места силы напомнят тебе твои лунные сны.

***
Да, тебя одну люблю я, сладострастная,
За бесстыдство обнаженности твоей.
Вся ты жадная, изгибная и властная,
Ты сестра крылатых птиц, тигриц и змей.

Лишь с тобой одной я понял наслаждение,
Сочетанье двух дрожащих тел в одно,
Изумленье вдруг расцветшего растения
И спокойствие падения на дно.

О, блаженство - с высоты горы стремительной
Оборваться и на дно реки упасть.
Я глубоко, я во мгле, в истоме длительной,
В самый отдых мы с тобой влагаем страсть.

Константин БАЛЬМОНТ

Ну, вот и наше ночное от кудесника любви. Бесконечны, неожиданны и изумительны образы, которые использует маг как оправу в бесконечном кружении любви и оттого сама любовь в его ворожении становится бесконечно-изумительной и изумительно бесконечной. Точно ты нашёл на балу свою Золушку, но так не хочешь её ухода, что анкер часов заклинил бесконечным желанием и полночь все не бьёт...не бьёт...не бьёт. Ска-а-а-азка...

В лепоту облечеся
М. М. Замятниной

Как изваянная, висит во сне
С плодами ветвь в саду моем — так низко..
Деревья спят — и грезят? — при луне,
И таинство их жизни — близко, близко...

Пускай недостижимо нам оно —
Его язык немотный всё ж понятен:
Им нашей красотой сказать дано,
Что мы — одно, в кругу лучей и пятен,

И всякой жизни творческая дрожь
В прекрасном обличается обличье;
И мило нам раздельного различье
Общеньем красоты. Ее примножь! —

И будет мир, как этот сад застылый,
Где внемлет всё согласной тишине.
И стебль, и цвет Земле послушны милой;
И цвет, и стебль прислушались к Луне.

Вячеслав ИВАНОВ

Я учился познавать гиперборейский Космос у Фёдорова, знаменитого русского космиста и учителя Вернадского и Циолковского. И представить не мог, что теоретик символизма и прекрасный "серебряный" поэт черпает из того же источника, пока не прочёл этого сонета. Нет, это ещё не Космос ариев, но размах, размах! Я задохнулся в первый же миг, а потом ринулся на поиски других его произведений. Спотык... Звенящая Гиперборея окружила меня хороводом воспоминаний. Много было потом сидений и разгадываний непростой простоты Иванова. Да вот, извольте...

Вернуть любовь

...То ненависть пытается любить
Или любовь хотела б ненавидеть?
Минувшее я жажду возвратить,
Но, возвратив, боюсь его обидеть,
Боюсь его возвратом оскорбить.

Святыни нет для сердца святотатца,
Как доброты у смерти... Заклеймен
Я совестью, и мне ли зла бояться,
Поправшему любви своей закон!

Но грешники — безгрешны покаяньем,
Вернуть любовь — прощение вернуть.
Но как боюсь я сердце обмануть
Своим туманно-призрачным желаньем:

Не месть ли то? Не зависть ли? Сгубить
Себя легко и свет небес не видеть...
Что ж это: зло старается любить,
Или любовь мечтает ненавидеть?..

Игорь СЕВЕРЯНИН

Этого тонкого аристократа "Серебрянного века" я долго не приглашал к себе: слишком мы разные. Но однако его поэзия столь незамутнённо чиста и честна, что пройти мимо этого "серебряного" эстета не представляется возможным. В салонах, где наркотик и любовь с гнильцой задавали тон, он умудрялся размышлять о самых чистых и романтических сторонах любви. Вы не найдёте здесь ни протуберанцев страсти Бальмонта, ни мудрых размышлений Волошина, ни тонкого кружева запутанных страстей Брюсова. Космиста и теоретика символизма Иванова он не понимал: земля ведь так прекрасна для влюблённых, зачем же эти звёзды и полёт к ним сердцем и умом. Как маг его не понимал я, но разойтись мы не могли, потому что одинаково любили любовь в её самых чистых и трепетных проявлениях. "Заклеймён я совестью," - вот вам ключ к пониманию Северянина. Позвольте представить моё любимое у него...

КОЛДУНЬЯ ВЛЮБЛЕННАЯ

Мне ведомо пламя отчаянья,
Я знаю, что знают в аду.
Но, мраку отдавшись, бегу от раскаянья,
И новых грехов, задыхаяся, жду.

Красивую маску бесстрастия
Лишь равный способен понять.
Глаза мои могут ослепнуть от счастия,
Ослепнуть от муки, - но слез им не знать.
О, да, я колдунья влюбленная,
Смеюсь, по обрыву скользя.
Я ночью безумна, я днем полусонная,
Другой я не буду - не буду - нельзя.

Константин БАЛЬМОНТ

Вот эту гордую и загадочную душу Бальмонту представить было весьма просто: сам таков! Но вот брожу я за его пером взором и мыслями и изумление не покидает меня. Сколько глубины не в самом чувстве, это у него всегда присутствует, а в подаче этого чувства от лица своей возлюбленной. Не сомневаюсь, что познал он и этой сомнамбулической отравы, а и как не изведать, коли он весь - любовь. Каковой бы она не пригрезилась на сей раз...

Изгнанники, скитальцы и поэты, —
Кто жаждал быть, но стать ничем не смог...
У птиц — гнездо, у зверя — темный лог,
А посох — нам и нищенства заветы.

Долг не свершен, не сдержаны обеты,
Не пройден путь, и жребий нас обрек
Мечтам всех троп, сомненьям всех дорог...
Расплескан мед и песни недопеты.

О, в срывах воль найти, познать себя
И, горький стыд смиренно возлюбя,
Припасть к земле, искать в пустыне воду,

К чужим шатрам идти просить свой хлеб,
Подобным стать бродячему рапсоду —
Тому, кто зряч, но светом дня ослеп.

Максимилиан ВОЛОШИН, "Венок сонетов"

Не мог я до конца осмыслить этих строк венка в 14 лет, когда впервые прочёл Волошина, и через 5 лет не смог соответствовать замыслу, выискивая у "серебряных" новых откровений, чтобы положить их на музыку для нашего студенческого ансамбля. Ещё не было циклов Тухманова, а мой цикл на Вознесенского "Дубовый лист виолончельный" ждал своего часа.
А потом была Пугачёва с сонетом Шекспира, который мы уже пробовали годом раньше на совсем другую музыку. Я упёрся в арийские гармонии, а основной наш "композитор" учился в Гнесинке по вокалу и требовал модного фальцетного пения, при том, что имел роскошный баритон. Сонет мы испоганили, но, слава Богу, поняли это сами, а Алла своей экспрессией нас окончательно примирила. И вот тут я снова вспомнил про Волошина, которого горлопанил на музыку гимнов в порогах, когда в очередной раз стрингера звенели возмущенно от моей манеры прохождения чудовищных сливов с гребком там, где приличные люди табанят в четыре лопасти.
Вот там Волошин шёл прекрасно, а понимался - как будто писан был тут, в порогах. Не мог смутить ни посох, потому что это был призыв судьбы, ни обеты, которые предстояло сдержать: только жребий. Который звал к чужим истинам, чтобы прошедшие сквозь тебя, испытавшие твою волю и смирившие твою гордыню, слепящую тебя при свете дня и полярной ночи, открыли они для тебя новый мир, в котором первым актом твоего творения в нём было сотворение себя.
Не знаю уж, как удалось мне донести всё это, не расплескав и не утратив свежести первого впечатления, но Якушин пел этот гимн своим прекрасным баритоном, а когда вдруг взрывался вверх на целую октаву, то, поверьте, то был не фальцет: чистейшее меццо!
Я открыл мир Волошина друзьям моим, Якушин открыл в себе большого и серьёзного музыканта и только басист наш, безголосый виртуоз Юра, впервые пожалел, что не может хоть что-то пискнуть в микрофон. Микрофон и аппаратура у нас, собранная нашими руками студентов лучшего вуза страны в области электроники, позволяли любой бездарный писк превратить во вполне безобидный вокал, но Юра знал цену этому вокалу. Он мог покуражиться на рядовом выступлении, потому что действительно был виртуозом, и ему многое спускалось, но Волошина... Выходит, этот скептик, считавший совершенством в поэзии "Чижик-пыжик", тоже что-то в себе открыл. Как и я...

ВОЗДУШНОЕ ОБЛАДАНИЕ

Ты была так близко. Я тебя хотел.
Я влюблен в движенье двух согласных тел.

Я шептал желанью: "Полно. Перестань".
Тщетно: между нами вдруг исчезла грань.

Я тебя лелеял, как лелею стих,
Я мечтой касался жадных губ твоих.

Я не мог преградой взор свой обмануть,
Видел руки, плечи, видел шею, грудь.

Видел свет лилейный тела твоего,
Льнул к нему желаньем и ласкал его.
Я всего касался, я владел тобой,
И дышал над нами сумрак голубой.

И в глазах влюбленных отразив твои,
Я был счастлив - полным счастьем, в забытьи.

Я с тобой был замкнут в сказочный предел,
Тесным сочетаньем двух согласных тел.

Константин БАЛЬМОНТ

Сказка... Поэма любви тут ясна и чиста как дыхание. Набросок на чистом листе, где чиста и выразительна каждая линия. Скромность (внешняя) средств заставляет тут каждый штришок играть загадкой, а вместе - ощущение бесконечного счастья сопереживания. И воспоминаний о собственных минутах блаженства в такой вот простоте и ясности

УТРЕННИК

Я нарвал черемухи душистой,
Освеженной утреннею мглой.
Как в ней много пьяности росистой.
Милая, скорей окно открой.

Я тебя к тебе самой ревную,
Я тебя так тесно обовью,
И тебя цветами зачарую,
И тебя росою напою.

Предо мною тонкая преграда,
Сквозь стекло видна твоя кровать.
Нет, не надо твоего "не надо" --
Дай тебя мне всю поцеловать.

Константин БАЛЬМОНТ

Нет, ну уж и не знаю, где брал он такие слова: да разве же можно тут удержаться, не ответить восторгом, не потянуться струночкой навстречу. Такая любовь легка, но вовсе не легковесна - это её естественная среда обитания. Загнанный в бетонные периметры горожанин, как отзывается в тебе она? А отзывается обязательно: человек создан для любви, как птица для полёта, а может ли быть полёт чище и звонче, чем вот так - наяву, как во сне...

На мотив Феофанова

Я чувствую, как падают цветы
Черемухи и яблони невинных...
Я чувствую, как шепчутся в гостиных,-
О чем? О ком?.. Не знаю, как и ты.

Я чувствую, как тают облака
В весенний день на небе бирюзовом,
Как кто-то слух чарует полусловом...
И чей-то вздох... И чья-то тень легка...

Я чувствую, как угасает май,
Томит июнь, и золотятся жатвы...
Но нет надежд, но бесполезны клятвы!
Прощай, любовь! Мечта моя, прощай!

Игорь СЕВЕРЯНИН

Воздушная тоска о любви...Минула бурная весна, не затронув на сей раз сердце Короля и он плетёт, плетёт узор бесконечных эманаций весны угасающей, а вместе с ней угасающей надежды на любовь. Но как нежно, тонко передаёт Северянин эти очаровательные ощущения: грусть, предчувствие утраты,...но и надежды. Потому что любовь не может умереть и из весенней поэмы страсти, часто почти космической вступает она в пору летнего созревания нового чувства до осенних, особенно острых и терпких его проявлений. А если и прощается поэт с любовью, то не более как до осени. Но как тонок, как хоро-о-ош...

ДОЛИНЫ СНА

Пойду в долины сна,
Там вкось растут цветы,
Там падает луна
С бездонной высоты.

Вкось падает она —
И все не упадет.
В глухих долинах сна
Густой дурман цветет.

И странная струна
Играет без смычков,
Мой ум — в долинах сна,
Средь волн без берегов.

Константин БАЛЬМОНТ

А вот к этому чуду как отнестись? Душа твоя трепещет как мотылёк на тонкой грани бытия: сон является или явь из сна жизни уходит? Невероятное очарование таких мыслей каждый нерв заставляет звенеть и желать неведомого, волшебного...И уходим мы в сон как в сказку, точно вечные дети...

ЖАР-ПТИЦА

То, что люди называли по наивности любовью,
То, чего они искали, мир не раз окрасив кровью,
Эту чудную Жар-Птицу я в руках своих держу,
Как поймать ее, я знаю, но другим не расскажу.

Что другие, что мне люди! Пусть они идут по краю,
Я за край взглянуть умею и свою бездонность знаю.
То, что в пропастях и безднах, мне известно навсегда,
Мне смеется там блаженство, где другим грозит беда.

День мой ярче дня земного, ночь моя не ночь людская,
Мысль моя дрожит безбрежно, в запредельность убегая.
И меня поймут лишь души, что похожи на меня,
Люди с волей, люди с кровью, духи страсти и огня!

Константин БАЛЬМОНТ

Дерзко! А если вспомнить время, в которое это писано было и вовсе - вызывающе дерзко! "Королева играла в башне замка Шопена...," - гимн тех времён, от которого кокотки соловели пуще, чем с кокаину, а бледные юноши в воланах кружев с чёрными кругами вокруг глаз, нервно теребя лепестки розы, вторили: "Ананасы в шампанском - удивительно вкусно". Салоны, медиумы, свечи... "Я гений Игорь Северянин!"... Нет, не то, не то: хоть выписано блестяще, тонко, музыкально, но... жизни нет, тлен... И вдруг эдакая жизнь - вот она, удержи попробуй: феерия духа и страсти, запредельный полёт мысли в бесконечность, к истокам! Такой, наверно, случается любовь богов: человек, познавший такую любовь, воистину становится богом!

Всю цепь промчавшихся мгновений
Я мог бы снова воссоздать:
И робость медленных движений,
И жест, чтоб ножик иль тетрадь
Сдержать неловкими руками,
И Вашу шляпку с васильками,
Покатость Ваших детских плеч,
И Вашу медленную речь,
И платье цвета Эвкалипта,
И ту же линию в губах,
Что у статуи Таиах,
Царицы древнего Египта,
И в глубине печальных глаз -
Осенний цвет листвы - топаз.

Максимилиан ВОЛОШИН







"Как будет непросто перейти от пылкого мага Бальмонта к основательному киммерийскому мудрецу Волошину," - так размышлял я, бродя под звёздами (вчера был удивительный небесный планетарий, прямо наглядное пособие). Бродить бесцельно, моё любимое занятие, но тут я маршрутики прокладывал в переулочках старой Москвы: мышцы совсем ослабли, а вот дух окреп. И мысленно выбирал я у Волошина вещицу, которая могла бы все непростые моменты разрешить: ну вот люблю я Бальмонта, а перед этим титаном просто преклоняюсь, хоть это и не в моём характере. Оттого и отношение к отбору его вещей строгое и в коментариях я трижды подумаю, нежели сказать дерзость или глупость. Да только зря я волновался: там где Бальмонт пылает, Волошин сияет отточенностью мысли и смысла. Оставляя, впрочем, местечко и для второго, и для третьего смысла. Прямо среди этих строк! И вот уже носит тебя в мыслях из тургененского садика уголка Чистопрудного бульвара через Элладу в Египет, чтобы в конце оказаться в весеннем бунинском парке там же - на Чистопрудном. Вот ведь как удачно дополняют друг друга истинно великие. Ну а любовь всё нивелирует, оставаясь высшим смыслом жизни. Так славно...

***
Как царство белого снега,
Моя душа холодна.
Какая странная нега
В мире холодного сна!

Как царство белого снега,
Моя душа холодна.
Проходят бледные тени,
Подобны чарам волхва,

Звучат и клятвы, и пени,
Любви и победы слова...
Проходят бледные тени,
Подобные чарам волхва.

А я всегда, неизменно,
Молюсь неземной красоте;
Я чужд тревогам вселенной,
Отдавшись холодной мечте.
Отдавшись мечте - неизменно
Я молюсь неземной красоте.

Валерий БРЮСОВ

Терпкая страсть у Бальмонта и холодная созерцательнось у Брюсова: бесконечны грани любви. Вот тут гимн красоте неземной, но в это почему-то слабо верится. Так и видится холодная красавица, поведшая соболиной бровью в сторону поэта и он горит внутренним жаром, но сверху восторженная и в то же время нежная холодно-рассудочная созерцательность. Вы верите? Я вот нет, как и в случайный изгиб соболиной брови: там скрыто тако-о-о-ое...

Весенним солнцем это утро пьяно
И на террасе запах роз слышней,
А небо ярче синего фаянса.
Тетрадь в обложке мягкого сафьяна,
Читаю в ней элегии и стансы,
Написанные бабушке моей.
Дорогу вижу до ворот, и тумбы
Белеют четко в изумрудном дерне,
О, сердце любит сладостно и слепо!
И радуют изысканные клумбы,
И резкий крик вороны в небе черной,
И в глубине аллеи арка склепа.

Анна АХМАТОВА

Дня не могу с некоторых пор, чтобы не перечесть что-то Ахматовой. Иногда часы провожу за её поэтическими фантазиями и прозрениями. Эта ошеломительная смесь радости бытия и предчувствия трагедии не может не поражать. Это только первый сборник "Вечер" и до первой гражданской смерти ещё 15 лет (вещь эта была написана в 1910-м году), но острая нотка скорбного предчувствия уже чувствуется тут. Русская Сафо...
В год ее первой гражданской смерти Анне Ахматовой было всего тридцать шесть лет, про тот земной срок, который ей еще довелось прожить, она всегда говорила кратко и горько: после всего. Однако и эта – другая, подмененная жизнь («мне подменили жизнь, в другое русло и по-другому потекла она...») была жизнью, и в ней были и любовь, и предательства, и муки немоты, и золотые дары поздней, но плодоносной осени, и даже испытание славой. Но эта была горькая, горьчайшая слава, потому что все лучшие ее вещи здесь, на родине, не печатались. Их привозили тайком из Мюнхена, Парижа, Нью-Йорка, их запоминали наизусть с голоса, переписывали от руки и на машинке, переплетали и дарили друзьям и любимым. Ахматова знала об этом и все равно страдала... Из всех роковых «невстреч» невстреча со своим читателем была для нее самой больной болью. Боль этой разлуки совсем не в переносном, а в буквальном смысле разрывала ее измученное сердце, она и убила его. По странному совпадению, 5 марта 1966 года: в день смерти главного виновника всех ее бед, как она считала последние годы, – Иосифа Сталина.

Кому земля — священный край изгнанья,
Того простор полей не веселит,
Но каждый шаг, но каждый миг таит
Иных миров в себе напоминанья.

В душе встают неясные мерцанья,
Как будто он на камнях древних плит
Хотел прочесть священный алфавит
И позабыл понятий начертанья.

И бродит он в пыли земных дорог —
Отступник жрец, себя забывший бог,
Следя в вещах знакомые узоры.

Он тот, кому погибель не дана,
Кто, встретив смерть, в смущеньи клонит взоры,
Кто видит сны и помнит имена.

Максимилиан ВОЛОШИН, "Венок сонетов"

О! Как непросто вдруг ощутить себя бессмертным. Иные миры, в которые ты прорвался силой разума и воли, напоминают о себе космической тоской. Ты и бог, читающий книгу Мирозданья, и мельчайшая пылинка меж листов этой книги, в которой ты то теряешь себя в скорбном развоплощении, то взрываешься вселенским протуберанцем нового воплощения божественного величия.
Хорошо бы только не забывать, что прежде ты Творец, а потом уже его божественная и бессмертная ипостась. Но пока ты ищешь себя в себе и этом лучшем из миров, кровь смущения выбагает жарким румянцем на щёки: ты чувствуешь себя самозванцем, бессмертия недостойным. Что же, твори и стань достойным, не заработай, а получи то, что дадено тебе законом с рождения. И помни имя своё...

РАЙСКИЕ ПТИЦЫ

На Макарийских островах,
Куда не смотрят наши страны,
Куда не входят смерть и страх
И не доходят великаны, -

На Макарийских островах
Живут без горя человеки,
Там в изумрудных берегах
Текут пурпуровые реки.

Там камни ценные цветут,
Там все в цветенье вечно юном,
Там птицы райские живут
Волшебный Сирин с Гамаюном.

И если слышим мы во сне
Напев, который многолирен,
В тот час в блаженной той стране
Поет о счастье светлый Сирин.

И если звоном нежных струн
Ты убаюкан, засыпая,
Так это птица Гамаюн
Поет в безвестном, голубая.

Константин БАЛЬМОНТ

О! Как уповался я в то лето любимым Бальмонтом! Он был для меня богом и сам я был богом в заповеданной Гиперборее, потому что в тот год снят был запрет и я писал о Гиперборее вместе с Бальмонтом: он сопутствовал мне везде, потому что знал, любил и чувствовал эти края. А я начинал так и уже знал, как продолжу и носил это в себе с улыбкой блаженного: Старейшины точно прочувствовали моё состояние. И над всем этим парило, ликовало неземное обаяние Макарийских островов - островов Блаженных, альвов, праариев...

Гляну в поле, гляну в небо —
И в полях и в небе рай.
Снова тонет в копнах хлеба
Незапаханный мой край.

Снова в рощах непасеных
Неизбывные стада,
И струится с гор зеленых
Златоструйная вода.

О, я верю — знать, за муки
Над пропащим мужиком
Кто-то ласковые руки
Проливает молоком.

Сергей ЕСЕНИН

Только гении и истинные сыны земли русской могут так вот перекликаться с нами во времени и пространстве. Сегодня и его родная, рязанская, земля и пол России - именно слёзы и муки над пропащим мужиком. Но он верил и мечтал, давайте и мы последуем примеру златокудрого. Только мечтать нынче мало, пора делом заняться: земля не может ждать вечно, люди русские...