Это я вначале у Шефнера прочёл и тут же запомнил наизусть. И только потом в лицее услышал, как её поют "мажоры" и сразу включился с своими арийскими обертонами. В институте в Москве пели уже чуть на другой мотив, а оригинала я не слышал. Иначе точно обратил бы внимание, что автор - Анчаров. Но у Шефнера в автобиографическом романе о войне, его службе в десанте и о Благуше, районе Москвы, в котором он вырос и который, чувствуется, любит самозабвенно, эта вещь приведена целиком! И именно талант Шефнера позволил мне считать его автором. Там были приведены ещё несколько серьёзных поэтических вещей. В какой-то мере это у него присмотрел я манеру сочетать поэтический текст с литературным коментарием, или, напротив, иллюстрировать литературные опусы хорошей поэзией.

ПЕСНЯ ОБ ОРГАНИСТЕ, КОТОРЫЙ
В КОНЦЕРТЕ ИЗВЕСТНОЙ ПЕВИЦЫ
ЗАПОЛНЯЛ ПАУЗЫ,
ПОКА ПЕВИЦА ОТДЫХАЛА

Михаил АНЧАРОВ
(Из книги "Сода-Солнце")

Рост у меня
Не больше валенка.
Все глядят на меня
Вниз,
И органист я
Тоже маленький,
Но все-таки я
Органист.

Я шел к органу,
Скрипя половицей,
Свой маленький рост
Кляня,
Все пришли
Слушать певицу
И никто не хотел
Меня.

Я подумал: мы в пахаре
Чтим целину,
В вoине - страх врагам,
Дипломат свою
Преставляет страну,
Я представляю
Орган.

Я пришел и сел.
И без тени страха,
Как молния ясен
И быстр,
Я нацелился в зал
Токкатою Баха
И нажал
Басовый регистр.

О, только музыкой,
Не словами
Всколыхнулась
Земная твердь.
Звуки поплыли
Над головами,
Вкрадчивые,
Как смерть.

И будто древних богов
Ропот,
И будто дальний набат,
И будто все
Великаны Европы
Шевельнулись
В своих гробах.

И звуки начали
Души нежить,
И зов любви
Нарастал,
И небыль, и нечисть,
Ненависть, нежить
Бежали,
Как от креста.

Бах сочинил,
Я растревожил
Свинцовых труб
Ураган.
То, что я нажил,
Гений прожил,
Но нас уравнял
Орган.

Я видел:
Галерка бежала к сцене,
Где я в токкатном бреду,
И видел я,
Иностранный священник
Плакал
В первом ряду.

О, как боялся я
Свалиться,
Огромный свой рост
Кляня.
О, как хотелось мне
С ними слиться,
С теми, кто, вздев
Потрясенные лица,
Снизу вверх
Глядел на меня.
Михаил Анчаров. Теория Невероятности. Золотой Дождь.
Москва: Молодая гвардия, 1966.

Вот и здесь взял я строку из этой очень глубокой и динамичной песни для эпиграфа . Поскольку вещь сама по себе прекрасна, не могу удержаться, чтобы её не выставить. В студенчестве мы именно и распевали её как
песню.

Нацелился в зал токкатою Баха…
Михаил АНЧАРОВ, «Маленький органист»

Музыкальные откровения, как окрестила пишущая братия почин лицеистов, нам удалось окончить на высокой ноте. Город, притихший после первого тура в попытке осмыслить увиденное и услышанное, теперь желал видеть финал так и не понятого большинством и оттого ещё более тайного, притягательного действа. Жаждущих было столько, что арендовали концертный зал «Октябрь», в котором ещё неделю назад пел Карел Гот. Вместо одной вещи каждому из участников решено было предложить исполнить по две, а также использовать профессиональный аккомпанемент. От которого, впрочем, оба отказались, ошеломив всех заявлением, что одной из вещей будет импровизация. Идею подбросил я, а Мороз только понимающе подмигнул. Эпатаж публики замышлялся нешуточный. Пожалуй со времен Ромула и Рема никогда более не оказывали горожане двум мальчикам столько внимания.
Город дрогнул, бестолково засуетился и только два человека остались сами собой – я и Сеня. Сеню внутреннее распределение ролей, где он справедливо отошёл в тень, ничуть не смущало и он готов был поддерживать накал до конца. Меня же вообще занимала только музыка. Так и началась эта сказка, возникшая по прихоти двух юных волхвов, чьи предки принесли в этот благодатный край зерно возрождения великого народа – Ведическую Традицию и веру. И потомки соответствовали положению. Вопрос: может ли одна труба заменить сто двадцать четыре? Дурацкий, скажу вам, вопрос: нет в этом нужды, если труба в руках Сени. Из пассакалии, адажио и фуги до-минор Баха он взял адажио, зато какое адажио, и как оно было сыграно!
Зал это редко исполняемое чудо просто ошеломило, оголило его нервы... и бросило под ноги коршуном налетевшей половецкой пляске Бородина. Это я безумствовал с князем Игорем в половецком стане сумасшедшими стоккато и почти горловыми дикарскими выкриками степняков, которые как ударом меча, резко и беспощадно рассек я надвое «Плачем Ярославны». Щемящая душу пауза после лебединого вскрика над Дунаем, безответного, полного тоски крика княгини-лебёдушки, тянула душу самым заветным, русским, родным. «Ярославна плачет за Дунаем», – и труба плакала вместе с юной княгиней.
В буфете Липский кушал эклер и помалкивал – вещь небывалая. На его глазах происходило нечто невообразимое: соперники (шептались, непримиримые!) объединились и высекли зал. За неверие и снобизм. Теперь будет награда, достойная наказания, непредсказуемая! И Липский молча кушал эклер.
***
Эля притащила московскую комиссию в залу по наитию и теперь нисколько не жалела. Нет, она не боялась, что мальчики разочаруют. Тем не менее, эти люди, интеллигенты и эстеты до мозга костей, в чем она уже смогла не раз убедиться, были ещё и консерваторами в самом хорошем смысле этого слова. Консерватизм в педагогике полезен, особенно здоровый консерватизм профессионалов, хранителей разумного, доброго, вечного. Только вот некая кастовость столичной элиты чуть смущала её. Зато теперь она с удовольствием наблюдала, как эти эстеты, слышавшие не раз оригинал в традиционном исполнении (и каком исполнении!) «теряли лицо». Хотите угостить экзотикой – ну и зря. Вопрос решён и незачем показывать «хороших деток на досуге». Но Вас рекомендовали очень почтенные люди – потерпим. Так, с необидной иронией рассуждая меж собой, вежливо ожидали они, эти седые профессора-патриархи, "самодеятельности". И дождались…
Это что – Бах, кажется? Как?! Эту вещь всего два раза в году играет Гродберг! В зале Чайковского и ещё в консерватории! Вместе со знаменитой токкатой. Но позвольте, на трубе и без аккомпанемента?! Однако…И всё же это Бах, по духу, по темпераменту, а вот этот пассаж просто чудо! Однако… У Гарри адажио – это две руки, ещё две ноги на басах, поршни, а вот тут он, Гарри, обычно локотком, локотком: сто с лишним труб всё-таки в органе. А на кой столько, если вот этому одной хватает. Адажио – вот оно, самое, что ни на есть адажио Баха. Однако…
А это что за новость: «Князь Игорь» и опять труба, одна труба. Сговорились что ли, у Бородина только в тарелки четверо лупят как полоумные, деревянные, духовые… шайка, хорошо им там шуметь! А зачем, собственно. Меня и под эту трубу ноги в пляс тянут. Однако… Ярославна плачет, княгинюшка... Боже, как натурально – сердце, сердце щемит! Жалко, что это в Большом нельзя спеть на этой трубе, этому вот мальчику. А почему бы и нет, поёт же, да как поёт! Однако…Вот, значит, какие здесь детки. Надо этой милой даме пренепременно сказать что-нибудь, да ручку, ручку поцеловать…ишь как сияет. И в буфет, в буфет, такое без коньяка, знаете ли...
Знали бы вы, что ждёт вас через минуты...

Если пытаться понять некоторые действия Оленя только по его подвигам "высокого штиля", очень скоро вырисуется то, что юноше всегда было не свойственно: лубочный стиль положительного киногероя. Никому и в голову не придёт, что он может засветить в лоб кокому-нибудь мелкому пакостнику, хоть и без своих навыков бойца. Поделись таким с ним, так поди ещё и смеяться будет: действие равно противодействию. Так вот и с Прокопом получилось ещё до того, как их с Леви выперли в параллельный класс.
Прокоп нарывался давно. Ещё на летней прополке винограда в «Шаминском», пока Олень с Ладой были на Рыбачьем, этот бугай, выполнив норму, не то что не помогал хотя бы девочкам. Нет, он просто изводил их насмешками. Пузыри на ладонях, обгоревшие на солнце и облезающие до розовой кожицы носы и щёки: всё вызывало у него нездоровую и буйную инфернальную реакцию.
– Что, красавицы?
Так обычно начинал этот волосатый орангутанг представление.
– Никак солнце так жарко целуется? Это вам не Мороз со своим дружком-святошей. Небось в церквах да на Паску, – так он коверкал в словах Великий Православный праздник, – так не целуют, а, Виталь?
Леви был тут как тут. За то, что Прокоп частенько играючи добивал его виноградные рядки, этот жидок…, да вы знаете эту публику.
– Им в церквях целоваться нельзя, их бог не велит.
Постное пасторское лицо Леви источает елей.
– А тебе велит в синагоге. Под юбки к евреечкам лазить.
Прокоп гнусно ржёт. Ну никак его Леви не поймёт, не подстроится.
– Ну-ну, это я так – к слову. Смотри, как лыцари вскинулись, небось бить будут. Не боисся?
– Не будут, – уверенно изрекает Леви.
– Воспитание не позволяет всем на одного. А по одиночке – так и вовсе против тебя хиляки.
– Ага, – лениво тянет через мягкое «г» Прокоп, – самбо, мамбо всякое, а я вот – дрыном. Ась?!
– Ты заткнёшься когда-нибудь, урод?! – не выдерживает кто-то. По тёмной соскучился?!!
Поскольку тёмная, хоть и малоэффективная, уже имела место, довольный Прокоп утихает…До следующего раза…
– Ишь, красавицы какие, косметики маминой небось не пожалели.
Осень, лицей, и Прокоп в своём репертуаре. Узрев Оленя, он с издёвкой продолжает:
– Видел бы ты их летом…
И летит в угол, сшибая по пути стулья. Олень, только что узнавший о летних «подвигах» Прокопа, времени на разговоры не теряет… Неожиданность. Прокоп с рёвом вскакивает, делает два шага…и снова как кегля летит в угол. Шлепок ладонью в лоб – и всех делов. Леви потянуло в адвокаты и он тотчас зарабатывает свой первый гонорар – ощутимый пинок в жирный зад.
– Хам всегда имеет психологическое преимущество.
Олень как всегда лаконичен.
– Но только не у нас. И бит он будет нещадно, пока не поймет, что хамство – зло конкретное и для нас неприемлемое. В любой форме…
Похож этот юноша на,...которые в белом? По мне, так не очень...

Те, у которых мы учимся, правильно называются нашими
учителями, но не всякий, кто учит нас, заслуживает это имя.
ГЁТЕ
Второй год обучения в лицее начался, как этого и следовало ожидать, достаточно неординарно. Профессор предложил проводить преддипломную практику для всех студентов университета в лицее. Если и ранее они вели кое-какие факультативы и кружки, то теперь предполагалось, что они будут ставить отметки равно с ведущим предмет учителем. Не больше, ни меньше. Если Эля сразу поддержала почин, то многие, особенно гуманитарии, выразили сомнение в целесообразности подобного опыта. А Фаина Иосифовна была и вовсе против сего. Завоёвывая среди прежних выпусков симпатию подчёркнуто ироническим стилем изложения курса истории партии и, особо, обществоведения, в среде юных нигилистов, чьи иронические, протестные или фрондистские реакции диктовались исключительно возрастом, она вдруг стала в тупик. Молодые люди из эллиного класса её иронию не приняли. Мало того, они стали копаться в причинах столь непонятного отношения учителя к своему предмету. Учитель для них был носителем частички знания, а не сомнения в любой форме. Потому сомневаться могли они, но не Учитель. Учителями у них были, кроме Эли, физичка Анна Васильевна, ворчливая бабка с современным студенческим сленгом и словечками тапа «глохни, темень, перестань нести вирзо, опухли и т. д.», «физкульт-привет» Вик Вит, и, даже, Колба с Аннушкой. «Старуха», как её любовно звали за глаза, не только знала свой предмет, но и умела донести уважение к этому знанию до любого балбеса – обычная характеристика для любимчиков, в которых у неё ходили все те, кто к её предмету не ровно дышал. Вик Вит, всё что требовал на брусьях, козле или батуте от них, показывал только сам и очень убедительно. А Аннушка с Колбой, получив сначала афронт, а уж за ним признание, догоняли упущенное ими в знании и отношениях. Потому в Учителя проходили по всем понятиям. Лишь Фаина с её неверием в то, что делает, которое быстро раскусили, с их точки зрения учить не годилась. Привычные её уловки просто не действовали, нити урока безнадёжно уплывали из рук. А любой ехидный выпад нарывался на встречную эскападу, безупречную по тону и весьма ядовитую по содержанию.
– Вот Вы (в лицее с начала обучения все обращения к лицеистам – только на Вы), голубчик, своим весьма удивительным замечанием, меня поразили.
Выщипанная пинцетом в ниточку, её бровь аккуратной дужкой иронически взведена в направлении крашеной чёлки.
– И что из этого следует, голубчик?
– Вероятно то, что я голубчик.
Мороз обаятелен и корректен.
– Хоть и не понимаю, чем заслужил я такое отличие. Замечание-то не моё, а Грамши. А вот ежели на три строчки по учебнику спуститься, то и автор о том же. Но Грамши отчего-то не поминает, мне, голубчику, отличиться даёт.
– Считайте, что отличились, – Фаина обозначает лёгкую издёвку, – вон девочки как оживились, а?
– Неправда Ваша, Фаина Иосифовна.
Ната скромно потупила глазки.
– Нам такой умник ни к чему. Сегодня Грамши запрещённого цитирует, а завтра – Солженицына! Это как?!
– Да я же не об этом! – Фаина слегка сбита с толку.
– А я – об этом!
Натка нажимает, в голосе появляются трагические нотки.
– Иначе во что верить?!
– Ну-у. Вы, девушка, уж слишком, юноша ведь,… – и тут Фаина видит, что класс откровенно киснет от едва сдерживаемого смеха, – …прав, и нечего тут хаханьки строить! Идите лучше к доске.
– Я бы с радостью,…
Натка видит, что Фаина уже дозрела, и тянет, тянет паузу. Аки Сара Бернар.
– Ну, и что же Вам мешает, милочка?
Ах, сколько яду…и всё напрасно.
– Милочке мешает противный звонок.
Эффектно поднятая вверх рука и звенит звонок. Что-что, а время рассчитывать царевны, давно научились до секунды. Гробовая тишина…
Фаина ещё, пожалуй, могла бы смириться с наездами умников Эли, но после каникул лицей было не узнать. Первые же уроки показали – этим юным дарованиям до всего было дело. И до самого преподавания тоже. Когда профессор, а за ним Эля, предложили своё новшество, Фаина поняла – этот напор искренности она не перенесёт. Жадная до знаний и новых ощущений молодая поросль лицея и университета вместе были гремучая смесь, способная потрясти основы основ. И ей этого потрясения не перенести. Её истерический протест был принят к сведению, но подавляющим числом преподавателей его отклонили. А в лицее началась форменная, с точки зрения бывалых преподавателей, свистопляска. Бывшие ученики учили нынешних, а те не чурались отвечать тем же. Все вокруг учат друг друга…и их, преподавателей, тоже. Потихоньку перемещая в ранг Учителей тех, кто ранее себя таковыми только полагал.
Сумасбродство это продолжалось всю осень. Совместные походы, всякие огоньки, дни рождения учеников, учителей и Учителей – всё нынче смешалось в доме Облонских. Уже не приходили сиживать на задней парте на уроки, проводимые их бывшими учениками, Учителя в кудряшках, сооруженных с помощью бигуди, нет! Химия, шиньоны – ныне дело обычное, как и плиссированные юбки, высокий каблучок и строгий пиджак. Вместо ситцевых блуз, а поверх них раздутых ватными рейтузами вельветовых сарафанов с «поплавком» и торчащими снизу ботами «прощай молодость». В большинстве своём старые девы, отдавшие всё лучшее из своей молодости и зрелости своим ученикам, они ныне переживали вновь и вновь свою молодость в них, этих удивительных отроках. Подаривших им ощущение своей нужности…и любовь. Ту самую, ради которой Спаситель взошёл на крест! И они готовы были до конца нести свой тяжкий крест…сладкий крест своих мук и перерождений с теми, которым имя – Ученики!..

Эля читала «Бегущую…» Грина, когда услышала скрип лыж и голоса. Даша, родня из Танаиса, девушка двадцати двух лет, оканчивающая ростовский мединститут, о существовании которой Эля узнала всего три дня назад, отложила вязание и встала из старинного кожаного кресла.
– К Вам гости, – она набросила в прихожей душегрейку, переобулась в сапожки, – я встречу.
Эля тоже встала из кресла, мельком глянула на напольный «Брегет», тотчас начавший бить десять.
– Так, что-то будет. Ни разу Олег не заявлялся так поздно, да ещё и не один. А то, что это был он, Эля не сомневалась.
***
Имя своё от солнца получила Ultima Thule…
Гальфрид МОНМУТСКИЙ «Жизнь Мерлина»

Вся компания сидела птенчиками вокруг Эли и Даши. На ковре, канопе, пуфиках и стульях из залы. Они не встречались с начала каникул и теперь отмечали новое друг в друге. Неделя не срок, но близкие духовно зрят даже малейшие изменения: дух в отличие от тела, несёт в себе способность к эволюции всю жизнь. А они и были таковыми. Разглядывая с детской непосредственностью свою Элю, они отмечали незаметные для стороннего глаза духовные подвижки, и, являя пример коллективного разума и духа, собор, оценивали их и радовались. Скоро, совсем скоро, будет у неё беседа с хорошими людьми, которые многое прояснят для этой замечательной женщины. И исчезнут эти крохотные условности, нужные кому угодно, только не им. Эля тоже отметила новое во всех и каждом. Не осталось и тени напряжённого ожидания подвоха от этой команды и их гуру. Она опасалась теперь только одного – своего несоответствия их устремлениям. И тогда являлся я, всегда кстати, как будто чувствовал её тревогу. Спроси потом, что обсуждали, кроме эссе Моруа и необъяснимо ранней смерти Мопассана – вспомнит вряд ли. Но вот я ел пирожки, которые она испекла впервые (!), ел с видимым удовольствием и грозился завести в классе домоводство. А то эти барышни… И она, забыв свои страхи, всерьёз размышляла после моего ухода: а ведь правда, надо что-то предпринимать. Ковалевские-то наши в быту и впрямь никудышки, а они прежде всего будущие хранительницы очага.
Кончились «поглядушки», как метко окрестила Людмила ритуал, имевший место и после дня разлуки. И они заговорили все сразу, и впрямь напоминая стайку воробьёв. Остановил этот гомон мой хлопок в ладоши. Все ожидающе смотрели теперь на меня, а я…на Дашу. Задал пару кратких вопросов на латыни и получил столь же краткие ответы. Поняла одна Мила и теперь смотрела на Дашу…с интересом. А все – с любопытством. Я же явно сдерживал какие-то эмоции,…и вдруг прыснул в кулак, сразу сняв возникшую было неловкость. Тут же извинился.
– Вспомните, – я обратился к «стайке», – о чём хотел просить я Старейшин завтра. Такой умный и ответственный юноша.
Я опять чуть не прыснул, сдержался.
– А она вот, Дарья, да ещё и родственница Эллины Савельевны. И выходит, что таким образом нам дают добро, затею нашу одобряют и нашу Эллину Савельевну очень хотят в своём кругу зрить, так ведь, Дарья Родионовна?
– Просто Даша, а то вы по своей привычке сокращать начнёте, – она застенчиво улыбнулась, – и сразу Дар Род выйдет, а это – судьба, как у прабабки моей, Арины Родионовны. Ваша Эллина Савельевна, к сведению, её внучатая племянница.
– Хранители нашли это знание, потому я – здесь.
– А почему ты, – все слегка ошеломлены, только Лада спокойна, – именно ты?
– Я же говорила: моё имя – судьбоносное, как твоё – тотемное. Так как тётушку оберегать? По року или по крови?!
– Ну, вот что, – напомнила о своём существовании Эля.
– То, что вы тут набредили, мне Даша позже разъяснит. Не спрашиваю, откуда вы всего этого набрались. Одни Хранители чего стоят!
За иронией Эли скрывалась полная растерянность. С затеями их всё кончилось хорошо, носочки вот вяжем для Олежека, каникул неделька, отдохнём друг от друга, почитаем…Сей-ча-ас! Уже читаем! Как там у них в Дельфах пишут: «Так многославное тут основали святилище Богу…». Основали, стало быть. Не-е-ет, ничего не кончилось, всё только начинается. А Эллин Са, вообще шедевр, добавим ещё Ту, – она мысленно сие послушала, – Эллин Са Ту, а что, звучит. Совсем по-японски – я согласна!
– Как у японцев не получится.
Я сочувственно посмотрел на бодрящуюся Элю, мол, потерпите ещё чуток. Ну, нахал!
– Тулина от арийского – Туле, сакральной части Гипербореи, Ultima Thuie у Вергилия в «Георгиках». А в «Фаусте» Гёте есть такое: «Es war ein König in Thule…». Брюсов написал, вот послушайте:

Где океан, век за веком, стучась о граниты,
Тайны свои разглашает в задумчивом гуле,
Высится остров, давно моряками забытый, –
Ultima Thule.

– Я Вам прочту как-нибудь всё. У Вас древняя фамилия, по преданиям столицей легендарной Туле был Город Солнца. Этот символ счастья стал позже основой тайных учений и утопии Кампанеллы. Масон, как и его отец – Магистр Ордена Розы и Креста – Рерих, посетивший Туле, под впечатлением магии сих мест едва не забыл про Шамбалу. В тайное общество «Туле», созданное Гурджиевым, привёл Гитлера его адепт Гесс, чей архив мы намерены отыскать. И ещё. Без тотемного Эллин имя Са Ту – название горы на Балканах, где встретил арийское совершеннолетие Христос. Это – неисчерпаемая тема…
– Вот и давай исчерпаем её …на сегодня. Не за этим же вы пришли в такой час, а?! Выкладывай!

Моё самадхи (просветление) наделало переполоха среди Старейшин. Если перечислить все «подвиги», просто взять и перечислить, то выходит, что всех озаботил, никого не забыл, а уж себя прежде всех. Как говорится: всем сестрам – по серьгам. И всё менее чем за полгода. Вот они, эти «серьги».
На носу Новый год и первые отметки. Никакого аврала, главного довода оппонентов полугодовых зачётов вместо почетверных, выводимого по аналогии со студентами, не случилось. Желание доказать себе и своей любимой Эле, что они не зря старались, дало результат из ряда вон. Дюжина твёрдых четверок на всех: две трети класса отличников. А в сентябре ожидалось два-три: максимум для обычной школы. Да, в лицее собрали сливки, но под какую программу! И ещё информация к размышлению.
Яркий математик Глухов литературу едва терпел, хотя читать любил,…но хорошую фантастику и серию ЖЗЛ. Потому сочинения его походили на лабы или пояснения к теореме и при грамотном и лаконичном слоге стоили четвёрки в натяг. Устные же выступления убивали. Три-четыре фразы, не лишённые резона, но полное небрежение к «писаке» и к героям и детское изумление в глазах – о чём тут ещё говорить, если все не строго, одни эмоции.
Одина, девочка читающая и с эмоциями, на математике упёрто, как терзала кольцо на тренировке, перебирала формулы, пока не находила нужную. Потом ещё и ещё… Результат получался скучно, но точно, как штрафной бросок. За точный результат Антонина, скрепя сердце, ставила пять, но любой промах карала вдвойне. Качаясь между тройкой и пятёркой, Одина имела трудовую четвёрку, как и по физике, но на уроках Эли преображалась, а сочинения её читал весь класс.
Литературные вечера, начало коим я положил после «ультиматума», ничего не делая вполовину, сразу определили «актив», где в качестве критика вдруг нашёл себя Глухов. Одина, долго терпевшая разящие стрелы «чистого разума», не снесла приговора «самке» Ростовой. Вова, болтая ногами «на втором этаже» в руках центровой Одиной, выслушал краткий курс этики диспутов и был заброшен в кучу пальто на кровати.
Уже в начале декабря их часто видели вместе. Одина играет, а Глухов читает что-нибудь из её ранца, время от времени отрываясь, чтобы взглянуть на игру или в пространство, если находит интересную мысль. Или Глухов бубнит что-то почти себе под нос, качаясь с пяток на носки, а Одина с любопытством разглядывает каракули в его тетради. Такой симбиоз быстро даёт практический результат. Глухов написал отменную рецензию на фильм «Доживём до понедельника», густо, но соблюдая чувство меры, уснастив её мнениями классиков в пользу его понимания поднятых проблем. А Одина упёрто искала теперь формулы, но те, что дают решение длиной максимум в пару строк и без комментариев, потому что «и так всё ясно» – любимый довод Вовы. И получила в полугодие четвёрку такого качества, что всем было ясно – это последняя. А Глухов за цикл устных реплик на уроках и чудное эссе на короткую жизнь и смерть на дуэли гения математики и поэта Эвариста Галуа за полугодие получил и вовсе пять. Причём никому в голову не пришла нелепица, что это – аванс. Такие вещи случились со многими. Тайно и явно, вместе и порознь тянулись они за лучшими. Эля сияла. Всем сестрам…
Квинтет с приходом Сени и Лады стал ансамблем плавающего состава. Основу составляли я, Лада с её контральто, певуньи-казачки Мила и Лиза и Боря-октава. Ната и Сеня с камерным вокалом часто вливались в сложный а капелл. Но всегда участвовали в распеве и исполнении арийских гимнов. На которых Арсеньев гонялся за неуловимым фантомом и попутно творил с аспирантами очень полезные приборы на хорошо продуманной теоретической основе, а также завиральные теории на основе, вовсе не продуманной. Давшие тем не менее методики, на коих до сих пор кроят добротные диссертации. Он ещё получит и Нобеля и «картавого», а две конторы и «свои» – изящный «ложный след». Всем сестрам…
Ваал, Верховный маг Серьги, тоже получил свою «серьгу». Сразу два талантливых ученика перешли в стан противника. Никак, заметим, никак не желал Ваал считать людей Северной цивилизации врагами, хоть власти жаждал абсолютной. Бить по уязвимым местам, как некогда камушком с Ориона – это пожалуйста. Но вражда на уровне мелких пакостей – то оставьте иудеям. Власть – да! Но Земля – наш дом: гробить её глупо. Северная или Восточная цивилизация, но на Земле, среди своих поглупевших, но не безнадёжно, потомков. Кровь! И Запад тут – лишний! Пусть себе проповедует консюмеризм, учит всех жить и готовит себе мировое правительство и «золотой миллиард». Ему самому, хе-хе, уже готовит счёт эгрегор беспокойного юноши! Всем сестрам…
Раса беспокойная и зловредная получила первый звоночек. Начнут теперь открыто Интернационал использовать и ради тайного мирового порядка много воистину тайного засветят. Их тайны мизерны, как и сама раса, но тайн сих много: людям и народам будет полезно знать, какой паутиной их оплели. Всем сестрам…

СОПЕРНИКИ
Мы можем идти по широким равнинам,
Идти, не встречаясь в пути никогда.
И каждый пребудет, один, властелином,—
Пока не взойдет роковая звезда.

Мы можем бросать беспокойные тени,
Их месяц вытягивать будет в длину.
В одном восхожденьи мы будем ступени,
И равны,— пока не полюбим одну.

Тогда мы солжем, но себе не поможем,
Тогда мы забудем о Боге своем.
Мы можем, мы можем, мы многое можем.
Но только — мой равный!— пока мы вдвоем.

Константин БАЛЬМОНТ

Когда исчез со сцены Олег и как появился вновь, не заметил никто, кроме Мороза. Он же отметил и отсутствие Лады. Ментальная вспышка озарения у трона была такой силы, что Сеня без труда уловил её, и теперь с ужасом представлял последствия прорыва Олега в универсум.
– Ну, папуля, значит вот к чему готовили меня и Ладу. Ты сделал выбор, теперь мой черёд.
Сеня не наделал глупостей только потому, что увидел живого и невредимого Олега и с ним Ладу.
– Успокойся, всё нормально, мы снова вместе.
Олег приобнял Сеню, а публика взорвалась рёвом, видя такое единение бывших соперников. И в этом рёве Олег ещё успел шепнуть:
– Ладе помоги, ей так надо поверить себе, помоги ей, Сень, а я побежал царевен с Лизой успокаивать.
Потом, уже все шестеро, они стояли на краю сцены. Вспышки, жужжание камер, розы (откуда?!), и пока ещё никто из них не ведал, что отныне их судьбы – одна судьба…

Я умолчал, что при пси-контакте с людьми Ваала поймал на себе чей-то взгляд. Долю секунды некто изучал реакцию на само изучение, а почуяв, что сам стал объектом, отступил. Я за миг до разрыва контакта уловил подобие эмоции, некое удивление. Только Никола, с которым у нас установилась прочная духовная связь, был посвящён в подробности. И счёл их настолько важными, что не медля прибыл на Буян, куда вызвал и меня. До Острова я теперь добирался сначала азовской электричкой, а дальше плыл лодкой. Местные калымили доставкой в плавни устья Дона охотников отсидеть зорьку с удочкой на тони. Так называли очищенную от коряг и мусора протоку с «заимками» под рыбалку. Песчаный пятачок среди кустов и камыша, костровище с запасом плавника, часто даже шалашик из камыша, способный укрыть от дождя или солнца, если захочется вздремнуть до вечернего клёва. В штормовке, сапогах, при луке со спущенной тетивой и стрелами в чехле, похожими вместе на удочку в разборе, я подходил под именно эту категорию добытчиков. Невидимый в разборе, висел на поясе в чехле меч, подаренный в Городе мастеров.
Недавно ещё за рубль в оба конца я с юными казачатами мог добраться сюда и по уму «взять» тут десяток сазанчиков и «надрать» с ведро раков. Что вместе с сотней плотвичек и ласкиря, как называли здесь мелкого и жирного подлещика, тянуло на трёшку. Её охотно давал хозяин пивного зала Боцман или дядя Паша: кому как позволял звать себя морской волк в якорях и русалках. Он превратил грязную «чайную» с водочкой, прозванную «бабьи слёзы», в чистый пивной зал со струганными столами. И обязательными к пиву раками и воблой. Обеспечив пацанву работой и деньгами на брюки-клёш, остроносые туфли с каблуком-рюмкой, гитару или велосипед, которые добывали здесь, в плавнях, а не клянчили у «предков».
Попав на «номер», я «осматривался», связывался с островом и только убедившись, что окрест «чисто», совершал короткий бросок по «стёжкам» на Буян. Ещё пара недель и маршрут дополнит каяк. «Низовка», так здесь зовут муссон с Азовского моря, поднимет на месяц, до самых морозов, уровень воды в Дону, рыба уйдёт на нерест а «номера» зальёт. Поэтому электричкой надо ехать до Кагальника, последнего притока Дона перед морем, а дальше – на каяке или байдарке, если придётся добираться до Буяна с девочками. Зимой, даже тёплой, протоки замерзают, и идти к кривой иве придётся пять вёрст по камышам и покрытым льдом заводям. Но это только предстоит опробовать, а вот та дорога, которой я добирался сейчас, была знакома с шести лет, когда Юра впервые взял меня с собой на «подработку».
Как только лодочник, подбросивший меня, уяснил, что меня заберут обратно другие и скрылся за поворотом, я первым делом собрал меч и натянул тетиву у лука. Затем положил в нагрудные карманы по две астры, лук повесил тетивой назад на левое плечо, а чехол-колчан укрепил за тем же плечом на специальной петельке так, что стрела доставалась движением правой руки. Проверил это, а также насколько легко вынимается меч. Несколько раз глубоко вдохнул чистейший, почти морской воздух, повернулся, вскинув руки, к Солнцу, край которого должен был через миг появиться над камышами. И замер…
Прямо передо мною, в двух шагах, стоял некто, упёршись обеими руками в массивную резную трость и широко расставив ноги, обутые в совершенно неуместные тут, среди камышей, тончайшей выделки кожаные сапожки с отворотами седого меха. Плащ с оторочкой по рукаву и вороту тем же мехом пижонски волочился по траве, чуть приподнятый ножнами меча. Всё это я ухватил взглядом в единый миг, а в следующий ударил первый луч солнца и, вслед ему, раздался звучный голос:
– На моих сапогах, о коих ты мыслишь ехидно, собрана звёздная пыль всего мироздания. Это я тебя искал, юноша.

На следующий день после столь терпкого финала ристалища город жил только одним: вчерашними событиями в «Октябре». Очевидцы отмалчивались, зато развесистая клюква получила редкий шанс. И понесло по подворотням пургу домыслов и мистики. Называли известные в городе фамилии, чьи дети в частном заведении учили тайные науки. Какое отношение это имело к красивой сказке, начало которой было положено вчера на глазах у изумлённых горожан, не объяснялось, но лёгкая тень злопыхательства коснулась и лицея. А когда город опомнился и кинулся на защиту потрясшей его сказки, защищать было, собственно, нечего и, что самое странное, не от кого.
Ничего не было: так мягко, но настойчиво, объяснили всем, а тем, кто не понял, напомнили о неких лечебных учреждениях, способных избавить от любой навязчивой идеи. При этом никто не посягал на устное предание, равно как и на продолжение музыкальных, спортивных и научных опытов,…но в пределах города, вдруг ставшего закрытым. Быстро был доведён до ума филиал университета Западного посёлка; в левом крыле его разместили засекреченную "конторой" лабораторию; руководить ей предложили некому профессору Арсеньеву.

Это я вначале у Шефнера прочёл и тут же запомнил наизусть. И только потом в лицее услышал, как её поют "мажоры" и сразу включился с своими арийскими обертонами. В институте в Москве пели уже чуть на другой мотив, а оригинала я не слышал. Иначе точно обратил бы внимание, что автор - Анчаров. Но у Шефнера в автобиографическом романе о войне, его службе в десанте и о Благуше, районе Москвы, в котором он вырос и который, чувствуется, любит самозабвенно, эта вещь приведена целиком! И именно талант Шефнера позволил мне считать его автором. Там были приведены ещё несколько серьёзных поэтических вещей. В какой-то мере это у него присмотрел я манеру сочетать поэтический текст с литературным коментарием, или, напротив, иллюстрировать литературные опусы хорошей поэзией.

ПЕСНЯ ОБ ОРГАНИСТЕ, КОТОРЫЙ
В КОНЦЕРТЕ ИЗВЕСТНОЙ ПЕВИЦЫ
ЗАПОЛНЯЛ ПАУЗЫ,
ПОКА ПЕВИЦА ОТДЫХАЛА

Михаил АНЧАРОВ
(Из книги "Сода-Солнце")

Рост у меня
Не больше валенка.
Все глядят на меня
Вниз,
И органист я
Тоже маленький,
Но все-таки я
Органист.

Я шел к органу,
Скрипя половицей,
Свой маленький рост
Кляня,
Все пришли
Слушать певицу
И никто не хотел
Меня.

Я подумал: мы в пахаре
Чтим целину,
В вoине - страх врагам,
Дипломат свою
Преставляет страну,
Я представляю
Орган.

Я пришел и сел.
И без тени страха,
Как молния ясен
И быстр,
Я нацелился в зал
Токкатою Баха
И нажал
Басовый регистр.

О, только музыкой,
Не словами
Всколыхнулась
Земная твердь.
Звуки поплыли
Над головами,
Вкрадчивые,
Как смерть.

И будто древних богов
Ропот,
И будто дальний набат,
И будто все
Великаны Европы
Шевельнулись
В своих гробах.

И звуки начали
Души нежить,
И зов любви
Нарастал,
И небыль, и нечисть,
Ненависть, нежить
Бежали,
Как от креста.

Бах сочинил,
Я растревожил
Свинцовых труб
Ураган.
То, что я нажил,
Гений прожил,
Но нас уравнял
Орган.

Я видел:
Галерка бежала к сцене,
Где я в токкатном бреду,
И видел я,
Иностранный священник
Плакал
В первом ряду.

О, как боялся я
Свалиться,
Огромный свой рост
Кляня.
О, как хотелось мне
С ними слиться,
С теми, кто, вздев
Потрясенные лица,
Снизу вверх
Глядел на меня.
Михаил Анчаров. Теория Невероятности. Золотой Дождь.
Москва: Молодая гвардия, 1966.

Вот и здесь взял я строку из этой очень глубокой и динамичной песни для эпиграфа . Поскольку вещь сама по себе прекрасна, не могу удержаться, чтобы её не выставить. В студенчестве мы именно и распевали её как
песню.

Ростов – не Одесса. И если его величают папой, то какой дурак присватал ему такую «маму» – уму не постижимо! У тёти Моти спёрли простыню: типичная «новость» для Одессы, способная взбудоражить и Пересыпь и рынок. В Ростове поймали банду – ну и дураки, что попались. И весь сказ: огород, покосы, рыба пошла в протоки, некогда лясы точить казаку. Но уж если в Ростове про что заговорили, то стоит послушать. В том году были две темы. В Чехословакии постреляли много гарных казаков и традиционные осенние свадьбы игрались ныне как-то с оглядкой: не задеть бы соседа. А напротив «Первомайского» открыли какой-то лицей – ещё и трёх месяцев не прошло, а они москалей и в науке, и по части спорта, а особо в песнях наших, обставили.
Когда в лицей пожаловала высокая комиссия, Эля по довольному выражению лица…нет, не ректора университета или завгороно, а моему, поняла – всё в порядке, а комиссия, так это так, – соблюдение протокола. Ну и соблюли, да так, что чуть министру прямо из лицея письмо коллективное в две с лишним тысячи подписей не послали! И это только учителя и творческая интеллигенция, горожане своё письмо готовили – в Кремль. Вот тут-то и скрипнула калитка Элиного сада, во второй раз пропуская мой велосипед.
– С чем на сей раз пожаловал?
Эле хотелось прижать к груди эту умнющую голову, расцеловать эти чудные глаза – чистейшее зеркало чистейшей души. Счастлива! Она была бесконечно счастлива все эти дни и она больше не опасалась простоты этого вот нахала, в упор глядящего на неё своими удивительными глазами.
– Эллина Савельевна, а ведь вы счастливы ( о, Господи, простота ты моя расчудесная!), да, я вижу, Вы счастливы, хорошо-то как!
– Чем же хорошо, мальчик мой, за счастье платить надо, иначе…
– Счастье – дар!
Я продолжаю смотреть за Элей с любопытством и необидной иронией.
– Не дал договорить, – у Эли от этого понимания вдруг полыхнули щёки, – а и правильно. Ну, что иначе? Говорильня иначе! Ох, мысли как скачут, и будто читает он их.
– Дар, Вы только вслушайтесь, кто ж за такое платы потребует?!
– А если хочется платить, если душа требует?!
– Ну и платите…если есть чем, – я снова с лёгкой иронией смотрю ей прямо в зрачки, – говорильня иначе.
– Я спросить хочу (что спросить, читает ли мысли? Дура счастливая, так тебе и надо), я, мне…
– Это я хочу спросить на правах ученика, – беру её руку и бережно прижимаюсь к ней губами. Получается трогательно, и галантно…и немножко интимно. А я пытливо смотрю снизу.
– Вы в Бога верите?
– Хороший вопрос, – ей снова легко и славно, и ещё свободно, – я в себя верю…с некоторых пор.
– Ну, вот и поговорили, как росой умылись, а то понаедут сейчас царевны мои, Мороз с Лизой. Я ведь только опередил их, мне это надо было, – я снова был сам собой, – я просить Вас хочу…

И звучит свежо и юно новых сил могучий строй,
Как натянутые струны между небом и землёй.
А. К. ТОЛСТОЙ, «Звонче жаворонка пенье»

Первым выступал Жорик, физик от Бога Гера Журавлёв. И завинтил такой «Полёт шмеля» – все просто ахнули! Вы слышали, как исполняет эту вещь ансамбль скрипачей Большого театра? Чистота, слаженность, утончённые пиццикато. А Жорик сам был шмель; за спиной его, прямо над ремнями аккордеона мерещились крылья. Может то была шалость магов, но ощущение было мощное: яростно гудящее насекомое изливало праведный гнев на теток с бабкой, царя и весь мир – пошто всё так несправедливо! Пальцы не ведали невозможного, плечи то опадали в пассажах нижних регистров, то дыбились, когда князь пел в царских палатах свою месть, и тогда гул крыльев за плечами становился устрашающим. Окончилось действо неуловимым полётом левой руки над перламутром клавиш и зал взорвался!
Мороз стоял в углу сцены, пережидая возбуждённый гул и потихоньку уходя в себя. Он оценил и сам «спецэффект», и то, как, мгновенно подхватив мою магию, её развили девочки. Ещё месяц назад он и не подумал бы поддержать и Жорика и саму затею, а сейчас жалел, что не мог. Наконец зал затих, он вышел к рампе и, одним точным движением поднеся мундштук к губам и оросив его двумя лёгкими мазками языка, повёл свою рапсодию в ритме блюза. Чтобы так играть это, надо быть африканцем, хотя Гершвин писал для белых и творчество своё обращал к белым. Но мелодии госпелз, негритянских религиозных гимнов, было не скрыть ни за экспрессией композитора-самоучки, ни за сложным, синкопированным ритмом. Так их и вынес на суд публики Сеня. Тоскливые стенания у скрипящей мачты и звон цепей, свист бича, плач разлучённых семей. Контраст чёрной кожи и белого хлопка, чёрной музыки и играющего её белого массы…
Я вышел под гудение встрёпанной и растревоженной публики из левой кулисы и сразу ушёл в глубину сцены. Зал почти выдохся от шквала эмоций «Полёта шмеля» в контрасте с блюзом, тянущим душу неведомым доселе обнажением чувства. Зал был согласен на смех и на слезы, восторг и страдание,… но потом, потом, не сейчас. Передышки, пощады, передышки…
Я не дал этой возможности, хлестнув из глубины сцены восторгом неземного бытия. Это был Скрябин, «Поэма экстаза». Зал противился, не желал сострадать, цеплялся за малое: рука соседа, кашель в углу, свет рампы, у которой никого не было. Не-ет, ну, не-ет же, не-е-ет…Да, да, да!!! Всё вскипело восторгом отрешения и исчезло разом в волнах космического призыва к тому, чего нет выше в мире – абсолютному счастью всех и каждого…
– Каво ми севодня слюшали? – сухонький старичок поправил пенсне и взволнованно продолжил. – Я имею уже восьмой випуск у Гнесине, послюшайте старика Липского, у него не булло таких деток. Они, я слышал, пишут формулы даже на двери, пардон, клозета. Не ругательства – формулы! И они играют такую музыку, – старик воздел руки, – такую музыку. Играют так, походя, забавляясь своим даром, будто имеют впереди вечность!
Выходившие из зала уже через минуты погружались в шорохи осенней ночи. Там и тут вплетались в шелест листвы короткие фразы, тихие – на грани шёпота. Говорили разное, многие молчали. Но общий настрой выразил старик Липский…

До Эли доходили лишь отзвуки происходящего: она ломала традиции (так с обычной самоиронией оценила она свой вояж по высоким кабинетам), или создавала традицию (см. выше). В гороно их выслушали весьма благосклонно, покивали как старым знакомым девочкам и Олегу, Лизу даже спросили про успехи в изучении химии. А потом началось…Сейчас ждали решения из Москвы, благо там Элю поддержали её ученики и вовсе неизвестные ей люди, которым она, однако, была хорошо известна. Олег дудел в свою трубу, как будто его всё это не касалось. Ещё Мороза втянул: она уже чувствовала, что тихо это мероприятие не закончится. На все задумки Олега она делала стойку – что на сей раз?! Вот и по поводу своего прожектёрства она думала: может не стоит так сразу. По кускам же все готовы решать проблему! Сначала математику и физику сдвоить и по ним сразу полугодовые отметки выводить. Первенство по волейболу в Ростове провести, поддержка уже есть. Труднее с квинтетом: уже есть заявки из Канады и от немцев западных, между прочим. Это вам не Сочи и даже не Болгария: Запад. Ну решим и это, так он опять затеял какую-то бузу. Весь лицей гудит не даром, уж она-то своего мальчика знает. Или только думает, что знает? Тогда совсем беда – или бросать всё или…учиться наново, а успеваемость по шкале Олега оценивать. Бред! Но вот по кусочкам он решать не даст, растаскивать не даст. Она даже знает, что он скажет, нет, она молодец, многое знает о своём мальчике. А скажет он вот что: «Это вы свои проблемы решили, а надо было наши». И будет прав. Значит, будем ждать и бороться. Так он меня учит, мой любимый (что уж лукавить?) ученик и это – счастье.

Лада…В какой миг бурной жизни класса появилась среди них «девочка с голубыми волосами» в сопровождении Мороза. Или она сопровождала его? Это были странные отношения. Её внимания искали старшеклассники в коже и на «Явах», местный «король» заявил свои претензии на неё и сдался только после бурного объяснения с целым классом – нашим классом, хоть были и постарше. А она тихо приходила и так же тихо исчезала, сначала только с Сеней, а потом и сама по себе. Красота, даже холодная, несет в себе загадку, а Лада была девочка красоты тонкой, почти фарфоровой и такой же безжизненной. Что скрывали эти кукольные черты: чистоту, порок или просто глупость? Ни Сене, ни тем более, мне, чья свита по части загадок была вне конкурса, недосуг было озаботиться мыслью: что делает эта куколка рядом с ними и в то же время как бы сама по себе.
Но вот актовый зал заполнился трубным гласом. Сеня и я выдували гаммы и «работали верха» на подступах к третьей октаве. Пока на губе не образуется мозоль, играли всё подряд, а родовая память частенько подсовывала арийские гармонии. Лада вдруг оживилась, на щеках даже во время диких какофоний проступал румянец, а простенькие пьески и фуги слушала, замирая. И опять это прошло мимо внимания конкурсантов – а зря. Болельщики множились, причем часть их оттянул Жорик с аккордеоном. Экзотика инструмента в сочетании с тем, что играл на нём талантливый юный физик, наделали шуму в среде физиков и лириков. А его зачинщики только перемигивались и ещё считали «своих», испытывая друг к другу всё большую приязнь.
По озвученным правилам игралась сначала классика, затем свободная вариация, а двое финалистов могли позволить себе всё, вплоть до собственных сочинений. Жюри сложилось из преподавателей училища имени Гнесиных и двух музыкальных школ района. Мороз готовил программу на даче, я играл на берегу Дона, где в наплывающем вечернем тумане «Великаны и гномы» Броневицкого звучали загадкой. «Поэму экстаза» Скрябина и Броневицкого я выбрал сразу, а с другими вещами долго не мог определиться, пока не остановился на гимне ариев и «Князе Игоре» Бородина, переложив их с учётом одноголосья трубы.
Всё было готово, лицей снова был на слуху. Ну, а что Лада? Как-то совсем невзначай выяснилось, что её мать не только профессор Питерской консерватории, но и много гастролирует, играя на органе и фортепиано исключительно старых мастеров, часто мало исполняемых. Лада играла с четырёх лет под руководством мамы, пока та не сбежала в Питер к матери от зануды первой скрипки драмтеатра. Зануда, к тому же отчим, запил и тихо скатился лабать за выпивку и угощенье. Лада жила у тётки, где и продолжала занятия музыкой: сестрички учились ещё у Гиллельса.
Сюрприз: куколка в безукоризненной школьной форме и белых гольфах, опрятная и холодная, могла часами сидеть в зале у рояля нечесаная, в спущенном чулке, подтянув голую коленку к подбородку, изредка трогая клавиши. И, склонив набок головку, слушать таящие в пустоте звуки. Заставшая её такой Вера опешила и, незамеченная, была уведена тёткой к чаю и сей грустной повести, а через час Лада как ни в чем не бывало, слушала предложение Веры поучаствовать в конкурсе. Она была опрятна, холодна и, ни секунды не размышляя, отказалась с весьма странной мотивацией.
– Ты не ведаешь, что предлагаешь, а ещё Сеню любишь.
Ошалевшая Вера так и не поняла: то ли не хочет Лада отнимать (десять лет, да на фортепиано!) победу у бойцов, то ли Сеню не хочет подставлять своим участием. Однако, Сене, и только ему, всё рассказала, а по его просьбе повторила при мне. Я тогда не очень понял, как это касается меня, но Мороз пообещал:
– Тебе ещё предстоит принимать решения за других, светлейший, боюсь – это именно из таких.
– Спасибо, что глаза дураку раскрыл, достойнейший, а то так бы и помер в неведении.
Славными обменялись шпильками накануне конкурса, но кое-что я всё же взял на заметку. Не тот человек Мороз, чтоб по пустому волну гнать: что-то он, несомненно знал или чуял, а у таких предчувствие знанию равно. Оно и не обмануло...

– Эллина Савельевна, ну простите ради Бога!
Я уже увидел и свою тетрадь, и состояние Эли. Ах, скверно-то как, она, поди, любит Мишеньку. А и как не любить – я сам его люблю, потому и не терплю того, что у Рылеева и не заметил бы даже.
– «Мцыри» ведь не Пупков писал – Поэт, а не знал, что чеченцы менее как вдесятером на одного казака не нападали. Какой бой с барсом, какое свободолюбие?! Бред! Свободный раба держать не станет, а их "рабы" готовы были под розги, в крепость барскую, в яму долговую: только от них подале. Толстого вспомните, «Кавказский пленник».
– Да знал он, знал, что крадут и работать не любят и не хотят, знал. Но он Россию считал убийцей Пушкина, тюрьмой народов, а это где видно лучше всего? Где воюют – на Кавказе. Личное в тебе говорит, а это – нехорошо.
– Вы правы, ингуши, что мост аксайский строят, в субботу девочку…впятером. Третий случай с лета. Четырнадцать лет девчонке! Что, разве это люди?! В следующий раз про природу писать буду, она не лжёт даже из высоких идеалов, как поэты некоторые.
– Ой, ой, ой, ты, конечно за тем и приехал. Куприна бросил и приехал, чтобы покаяться. – Эля могла часами обсуждать с нами прочитанное и была примерно в курсе наших вкусов и репертуара. У меня вчера был Чехов, сегодня «Олеся», значит впереди Бунин. Это славно, с ней давно не обсуждали Бунина.
– Вы снова правы, у меня соображения – приехал поделиться.
– Ага, – Эля указала на лавочку, не приглашающее, повелительно: пальчиком.
– Садись и выкладывай.
– У нас хорошо и интересно получилось с квинтетом. Ещё лучше с волейболом, а Сеню не пустили на Союз. Это неправильно, хоть с аргументами pro и contra я знаком и согласен.
– Но у тебя же соображения, – ехидно подсказала Эля, – жду не дождусь.
– Есть английская поговорка: «Если правила игры не дают джентльмену выиграть у джентльмена, то джентльмен меняет правила». Заметьте, речь идет только о джентльменах.
– Уже заметила. И что же из этого следует?
– Предполагается некий джентльменский договор, – и, не дожидаясь вопроса, – между нашим классом и школой при благословении ГОРОНО. Мы гарантируем, заметьте, не обещаем, а гарантируем, высокую успеваемость при двух условиях: оценка успеваемости проводится раз в пол года и переход на сдвоенные, как в университете, уроки – пары.
– Ого, – Эля просто не нашлась, – гарантируем, условия. А если – нет?
– Тогда просто обещаем, но квинтет и волейбол остаются, я ещё хор организую. А Мороза подговорю баскетбол поднимать, как в США, но вот гарантировать тогда эту самую высокую успеваемость придётся Вам.
– Это…ультиматум! – Эля задохнулась, вот она, простота, та, что уже ни в какие рамки…
– Мне послышалось – ультиматум? Кто посмел?! – я картинно возмущён. – Впрочем, да, ультиматум. Вы ведь хотите видеть нас гармоничными, вот Вам и повод доказать, что это – не слова.
– Кому, – Эля на грани обморока, – кому и что я должна доказывать?!
– Ну не нам же, конечно, ГОРОНО! – А за лукавым возмущением скрывается, что им, кому ж ещё?!
– У меня есть выход? – Господи, она в своём уме?!
– Боюсь, что нет.
Н-да... Ну прелесть мальчик, сейчас я буду его душить.
– А если я откажусь? – всё, это капитуляция, не хватало ещё разреветься. Боже, он же всё видит!
– Эллина Савельевна, – я в отчаянии, – да мы…я... Я Вам гарантирую, и девочки, и Сеня: ни песен, ни волейбола, одни формулы и «Мцыри». Забудьте всё, что я тут наплёл. Я нарочно приехал один, чтоб их не искушать.
– Ты один сотни стоишь, – Эля безнадёжно махнула рукой.
– Завтра идём в ГОРОНО. Царевен захвати, их по квинтету помнят. Лизу, Трисмегиста нашего,…и Сеню. Уехал я, а в глазах картинка отчётливая: бродит Эля наша по саду и думу примерно такую думает: «Сеня, я, кто следующий?». И тут же встал перед глазами Наставник и его полушопот на выдохе при прощании: "Надо, сынок…"

Лицей находился в самом центре Ростова. Сейчас этот исторический центр города утопал в золоте. Плыла в густом от запахов осеннем воздухе паутина затянувшегося бабьего лета, а я с девочками брел по щиколотку в опавшей листве. Как в пинг-понге перебрасываясь шариками причудливых мыслеформ через сетку обыденного, пуская мысль сухим листом топ-спина или взрывая здравый смысл разящим уколом кросса. И, находясь в пылу мозгового тренинга, вмазались в поток чужой фрустирующей ментальной атаки. Вот тут и сработала особенность мировосприятия «множество в едином». Миг находились мы в состоянии разъятия и анализа, затем устремились в астрал, откуда увидели из своей многомерности трёхмерный след нападавших в земной реальности и нанесли удар в полном соответствии с Законом адекватного ответа. Да-с…
Шли себе по аллее три лицеиста: худощавый, но ощутимо сильный юноша, а также две девушки, стройные, высокие и удивительно красивые. Шли, задумчиво разгребая ногами опавшую листву и изредка бросая тихие реплики, а навстречу им явились из кустарника три молодых человека и попытались вступить в силовой контакт. А контакт-то не случился: они просто сразу получили ментальный шок. Это столь огорчило молодых людей, что они уселись прямо посреди аллеи и так провели около часа, горестно качая головами. А когда встали, то долго озирались по сторонам, пытаясь вспомнить что-то важное, пока не исчезли в кустарнике. Так всё выглядело со стороны, но некто невидимый, следивший за нами с неких пор, уловил и вибрацию тонких полей и всплеск направленного ментального излучения и начало депрессии у молодых людей. Не атлант и не Старейшина. Некто третий…
Мы же с царевнами обсудили происшедшее, идентифицировали нападавших как посланцев Ваала и занялись собой. То есть скрупулезно восстановили детали происшедшего с нами резонансного перехода на иные планы бытия и решили обязательно развивать внезапно открывшееся ментальное свойство нашего эгрегора. Тщательно исследовав его вместе с Наставниками.

Ошибалась Эля, не её проблемой был Сеня, способный и честолюбивый мальчик с древней наследственностью, на что знающим ясно указывала родовая фамилия (сакральное mr, боярская кровь Морозовых), давно попавший в поле зрение атлантов. Жизнь скромного посольского клерка, а на самом деле полковника СВР и востоковеда Мороза-старшего была тайной. Не столько по службе, сколько по роду деятельности. Человек Круга, он и сыну передал некие способности, только развивать их не спешил.
Восток, как и Север, оставляет свою печать в судьбе людей и здесь это явление воли Божьей зовут астрой. На Полярной прародине и в ареале расселения адептов Универсального Знания на Востоке одни и те же посылы вызывают разное действо. На Полюсе знание есть лишь Знание. А человека Востока знание подвигает на использование в своих целях: Власть над собой или над миром, но – власть.
Все пророки и основатели мировых религий жили на Востоке или связаны с ним, хотя корни их пассионарности – на Полюсе. И вот Тибет закрылся в монастырях и развязал руки Чингизидам. В Гималаи Великие Йогины уводят от Вед к нирване, игнорируя воинственную маньчжурскую династию. Маги халдеев, предав забвению заветы Заратустры, интригуют с атлантами от Персии до Египта, а Великие завоеватели получают здесь осколки древнего знания и рвутся покорять мир. Не перестраивать mr во благо – ломать. А когда истинно знающие пытаются указать разницу, их отправляют на крест, варят в котлах и сажают на кол. Чтоб не смущали умов.
Полковник не рвался к власти светской. Как его боссы в Москве, вопреки расхожему мнению, не рвались к власти над миром. Власть у себя дома – иное дело. Ради этого стоило искать то знание, что давало некогда такую власть восточным деспотам, какую ныне не даёт никакая нефть. Мороз же сам был власть, а искал знание. Как и тысячи агентов спецслужб или учёных, работавших за хорошее финансирование их проектов и агентами. По произволу Хранителей этого знания они кое-что находили, но с восточной ментальностью пытались немедленно использовать и всё кончалось Лубянкой.
Вот и полковнику уже мало было карьерного взлёта с помощью знаний Внутреннего Круга и власти при помощи новых Учителей над целыми регионами, включая христианскую часть Египта. Атланты это учли, но предложение сделали неожиданное – сын полковника Сеня и должен обеспечить исполнение сладких грёз отца. Сирийский учитель, а на самом деле маг Серьги пятого уровня, с согласия полковника пробудил дремавшие в Сене родовые способности и внёс необходимые психокоррекции. Не осталось то без внимания Старейшин: близко ко мне оказались человек Круга и его сын, замеченные в активных контактах с атлантами. А тех использовал каган. А кто – кагана?!

Место лидера в классе всё так же было вакантно, а я и Сеня, один естественно, а другой весьма расчётливо, набирали очки в этом странном поединке. Сначала мы с моими ненаглядными царевнами, казачкой-певуньей и спортсменкой Лизой Рудь и музыкантом-самоучкой Борей, которого в классе любовно называли Васильком, победили в районном конкурсе песни. В том числе обошли старшеклассников с электрогитарами и электроорганом «Westmeister», причём музыкальное сопровождение у нас было более чем скромным: моя гитара. К конкурсу я написал незатейливую песенку, Василёк предложил слова, ещё одну песню мы написали вместе и легко обошли и эрзац «Битлз» на английском и салонные изыски на слова Вознесенского и приблатнённого Есенина. Лиза убавила горловых, Василёк добротно басил октаву, а уж наша троица так тонвплела арийскую вязь – квинтет, собранный в две недели, ошеломил. На бис спели «Клён» Есенина а капелл, да как спели! В строгом Троицком каноне, но с такой кое-где русской широтой, дух возносило! Далее город, область, Москва…и всё, всё! И так месяц ушёл, хорошо профессор Арсеньев придумал «алгеброй гармонию поверить», ввёл в курс алгебры ряды Фурье. И распев арийский по науке разложили, и гармонический анализ на волне эмоций за две недели щёлкнули, как орешек.
Больше всех горевала Лиза, но не долго. Мороз сколотил волейбольную команду и вскоре лицей вновь гремел: город, область, кубок Юга России…и всё, всё! Бедная Лиза: два раза на телеэкране, в казачий хор зовут солисткой, тренер «Ростсельмаша» Ходаш её на «Волге» домой возит – уговаривает в команду.
Но наши-то, наши царевны на что, а?! Успокоилось сердечко Лизы, встрепенулась на неузнаваемых уроках Колбы…и на олимпиаде по химии – первая, а это Москва, это снова в центре внимания и, главное, по теме! Талантливый человек талантлив во всём. Вот ведь сложились у неё талантливые отношения с нашей троицей. И химия, что называется, пошла, и она, трижды великая, Трисмегист, как её в шутку стали звать, класс своей тихой, чуть смущённой улыбкой, лучше любого лидера цементирует. Любимица! Колбу и класс замирила, команду уняла, только Сеня всё на первенство Союза рвётся, но то – бой с тенью.
– Вот она, простота.
Так думает теперь Эля про меня вечерами, утонув в старинном кресле с книгой, про которую давно забыла.
– Ведь это ты, а не Арсеньев. Ему ты подсунул распев с миражом двадцать пятой гармонии, тогда как Вивальди, а позже Бах показали – гармоний двадцать четыре. И эта самая гармония сродни двадцать пятому кадру в кино – воспринимается на уровне подсознания. Янки это на попкорне показали, а у тебя что там за попкорн, если заведующая ГОРОНО хочет твою песенку гимном школьников сделать, вроде студенческого гаудеамуса?! Арсеньев над твоей гармонией, сыгранной в тот незабываемый день, сидит в прострации, а что высидит, психушку или Нобеля – одному Богу известно. Лизанька у Наты и Милы твой подход к предмету изучения вообще и к химии в частности усвоила. При её самодисциплине это – клад. Будет скоро у России своя Кюри. Кто ж тебе такие игрушки доверяет судьбоносные? А ведь скоро ты и до меня доберешься. Уже добрался. Сеня теперь моя проблема, ты её видишь, а решать не хочешь, просто не хочешь. Так что же за этой простотой?!

Если бы Элю спросили, когда она впервые ощутила смутное беспокойство, она бы верно поняла суть вопроса. Речь идёт о её классе, а точнее, о той атмосфере тихого соперничества, что сложилась почти сразу после прихода в класс Сени Мороза. И отнюдь не между мной и Сеней, хотя движущей силой были именно мы. Такие соперничества в классах нередки и беспокойства опытного педагога вызывать не должны. Но Эля была не просто опытным педагогом, она была Учителем. Только на Руси понимают смысл и пафос, скрытый за понятием, означающим не профессию, хотя и её, а состояние души. И для этого соперничества она нашла бы точную характеристику: я иду своим путём, а Сеня затеял бой с тенью. И была бы права. Отчасти…

РЕШЕНИЕ ФЕИ

Солнце жаворонку силу петь дает,
Он до солнца долетает и поет.
Птичка жаворонок — певчим птичкам царь,
На совете птиц давно решили, встарь.

Но решенье птиц не принял соловей,
Он с обидой дожидается ночей.
И как только означается луна,
Соловьиная баллада всем слышна.

Фея молвила: «Чего же спорить им?
Ну и глупые с решением своим.
После утра есть вечерняя заря,
В дне и ночи пусть нам будут два царя».

Константин БАЛЬМОНТ, «Фейные сказки»

Вот это-то отчасти, не будучи человеком Круга, она ощущала как смутное беспокойство и искала, искала ему объяснение. Место лидера вакантно? Фактически, да: мои затеи увлекают всех, потому, что хороши, а не потому, что это – мои затеи. Но и Сеня может увлечь с теми же последствиями. Оба самодостаточны, так в чем же дело? Я и царевны – троица и это знает класс. Сеню обожает волоокая Вера, а Фока своего кумира даже цитирует, чем вызывает лёгкую и необидную к себе иронию. Но если моя свита давно определила меня среди небожителей, причем убеждать в этом никого, в том числе класс, не намерена, то Вера и Фока считают для своего кумира классный трон наименьшим, чего он достоин. Так просто? Нет, Эля уже не раз убеждалась в своём изначальном предположении: где я, там простоты не жди. Сеня поощряет своих апостолов? Нет, но и не вразумляет. Тепло?! Лада, куколка из параллельного, голубые глазищи, ресницы, что крылья махаона, белокурые волосы шёлковым водопадом по спине. Пол школы на ушах, старшеклассники записками забросали, а она – с Морозом: кино, библиотека. Он с классом, она с ним…и классом. Разделяет интересы и дела, а вот что их с Сеней связывает – неясно. Кроме того, что пара красивая. Так Мороза c любой царевной рядом поставь – залюбуешься. Вера, волоокая шемаханская царица с косищей до пояса, эта факт явный признаёт, хоть и неохотно, а Лада девочек как бы не замечает. А не замечать кого-то в нашем классе не принято. А как же Сеня не видит: его ведь подруга?! А никак. Но царевны ведь мои подруги?! Горячо!
Замучили эти мысли Элю наяву, а с некоторых пор и во снах Веры Павловны, как она с присущим ей юмором окрестила свои полнощные бдения. И думы все о будущем, хоть касалось это только её класса, и мотивация та же – "что делать". Воспринимая литературу не как профессию или предмет, а как явление, она критически относилась к расхожим штампам типа «Чернышевский разбудил Герцена». Чернышевский много кого разбудил, оттого и вызволить его из крепости пытались не только отчаянные офицеры вроде Иевлева, но и владельцы тысяч душ – те, против которых он, собственно и изволил... И в ней вызревал бунт против непонимания того, что происходит меж мною и Сеней. И понимания того, чем это грозит. Станет, если так и дале пойдёт, уникальное сообщество юных индивидуумов, объединенных личностью такого уровня, что она с трудом признавала это про себя, а в слух ни-ни! просто возьмёт и станет…просто классом.

Лицеистов в классе было тридцать три. В ещё трёх параллельных классах это число колебалось даже в процессе учёбы от тридцати двух до тридцати шести, а у нас – ровно тридцать три. Только в октябре нас стало меньше. Ушёл умница Овчина, пловец, ставший впоследствии золотым Олимпийцем, а сейчас не сумевший совместить серьёзную математику и большой спорт, потому что был серьёзным и ответственным человеком. И вот его-то место занял очень серьёзный, но совершенно в ином плане, Сеня Мороз – событие, для лицея не имевшее аналогов. Пропуск даже одного занятия догоняли, неделя чьей-то болезни, по крайней мере в нашем классе, превращалась во всеобщий аврал. А этот сынок директора треста ресторанов города, прибывший из Сирии с семьёй в октябре, уже через неделю вернул классу число тридцать три и полную уверенность, что гандикап в почти два месяца он не осилит.
Впрочем, к опеке новичка подключились все и, как выяснилось, не зря. Во-первых, юноша планировал лицей ещё в июне, когда семья узнала о переводе главы на родину. Чем уж там и кому потрафил скромный посольский клерк, но в те времена, когда посольский люд экономил на мороженом, он взял сыну учителя математики. Сейчас отец имел возможности сказочные. Соответственно и сын имел репетиторов по математике, физике и программированию, а векторную алгебру, комбинаторику и пределы, шедшие в лицее с первых дней факультативом, освоил ещё в Сирии с местным (?) учителем. Так и появился в их классе мажор, чья судьба переплетётся с судьбой троицы на долгие тридцать три года. Магия числа тридцать три или само это число в магии их судеб?! Время покажет…