В лепоту облечеся
М. М. Замятниной

Как изваянная, висит во сне
С плодами ветвь в саду моем — так низко..
Деревья спят — и грезят? — при луне,
И таинство их жизни — близко, близко...

Пускай недостижимо нам оно —
Его язык немотный всё ж понятен:
Им нашей красотой сказать дано,
Что мы — одно, в кругу лучей и пятен,

И всякой жизни творческая дрожь
В прекрасном обличается обличье;
И мило нам раздельного различье
Общеньем красоты. Ее примножь! —

И будет мир, как этот сад застылый,
Где внемлет всё согласной тишине.
И стебль, и цвет Земле послушны милой;
И цвет, и стебль прислушались к Луне.

Вячеслав ИВАНОВ

Я учился познавать гиперборейский Космос у Фёдорова, знаменитого русского космиста и учителя Вернадского и Циолковского. И представить не мог, что теоретик символизма и прекрасный "серебряный" поэт черпает из того же источника, пока не прочёл этого сонета. Нет, это ещё не Космос ариев, но размах, размах! Я задохнулся в первый же миг, а потом ринулся на поиски других его произведений. Спотык... Звенящая Гиперборея окружила меня хороводом воспоминаний. Много было потом сидений и разгадываний непростой простоты Иванова. Да вот, извольте...

В лепоту облечеся
М. М. Замятниной

Как изваянная, висит во сне
С плодами ветвь в саду моем — так низко..
Деревья спят — и грезят? — при луне,
И таинство их жизни — близко, близко...

Пускай недостижимо нам оно —
Его язык немотный всё ж понятен:
Им нашей красотой сказать дано,
Что мы — одно, в кругу лучей и пятен,

И всякой жизни творческая дрожь
В прекрасном обличается обличье;
И мило нам раздельного различье
Общеньем красоты. Ее примножь! —

И будет мир, как этот сад застылый,
Где внемлет всё согласной тишине.
И стебль, и цвет Земле послушны милой;
И цвет, и стебль прислушались к Луне.

Вячеслав ИВАНОВ

Я учился познавать гиперборейский Космос у Фёдорова, знаменитого русского космиста и учителя Вернадского и Циолковского. И представить не мог, что теоретик символизма и прекрасный "серебряный" поэт черпает из того же источника, пока не прочёл этого сонета. Нет, это ещё не Космос ариев, но размах, размах! Я задохнулся в первый же миг, а потом ринулся на поиски других его произведений. Спотык... Звенящая Гиперборея окружила меня хороводом воспоминаний. Много было потом сидений и разгадываний непростой простоты Иванова. Да вот, извольте...

Мы - два в ночи летящих метеора,
Сев дальних солнц в глухую новь племен;
Мы - клич с горы двух веющих знамен.
Два трубача воинственного сбора.
И вам, волхвы всезвездного дозора, -
Два толмача неведомых имен
Того, чей путь, вняв медный гул времен,
Усладой роз устлать горит Аврора.
Нам Колокол Великий прозвучал
В отгулах сфер; и вихрь один помчал
Два знаменья свершительного чуда.
Так мы летим (из наших нимбов мгла
Пьет лала кровь и сладость изумруда) -
Одной судьбы двужалая стрела.

Вячеслав ИВАНОВ "Кормчие звезды" ("Любовь")

Не раз меня изумлял напор чувств в венках Иванова: ни единой паузы на осмысление, передышку чувств. На самой высокой ноте и нота эта Любовь! Во всех проявлениях: от гимнов и волхвования, до музыки сфер и судьбоносных знамений. Это потом откинешься ты в глубоком кресле или застанет тебя вспышка космической страсти средь луговых трав, в которые ты уронишь на руки пылающее лицо, потом будешь ты ещё и ещё переживать пережитое, добавляя своего в это звёздное блюдо. Но одно я знаю точно: даже истощённый и изнеможенный таким напором чувств, желать ты будешь одного - любви-и-и-и...

Два пламени полуночного бора,
Горим одни, - но весь займется лес,
Застонет весь: "В огне, в огне воскрес!" -
Заголосит: Мы запевалы хора.
Мы, рдяных врат двустолпная опора,
Клубим багрец разодранных завес:
Чей циркуль нас поставил, чей отвес
Колоннами пурпуного собора?
Который гром о нас проговорил?
И свет какой в нас хлынул из затвора?
И наш пожар чье солнце предварил?
Каких побед мы гимн поем, Девора?
Мы - в буре вопль двух вспыхнувших ветрил;
Мы - два в ночи летящих метеора.

Вячеслав ИВАНОВ "Кормчие звезды" ("Любовь")

В этом вихре очистительного огня ни на миг нельзя забывать, что Иванов - символист. Символы его находятся у стоп Бога, а душа летит в космические дали. Потому и Девора здесь, символизирующая в Библии обретение иудеями Палестины во времена Царств, всего лишь космический символ обретения человеком Вселенной через Любовь (мы-два...), а высшее проявление любви есть Бог. Так видится мне этот полыхающий арийский гимн...

Мы - два в ночи летящих метеора,
Сев дальних солнц в глухую новь племен;
Мы - клич с горы двух веющих знамен.
Два трубача воинственного сбора.
И вам, волхвы всезвездного дозора, -
Два толмача неведомых имен
Того, чей путь, вняв медный гул времен,
Усладой роз устлать горит Аврора.
Нам Колокол Великий прозвучал
В отгулах сфер; и вихрь один помчал
Два знаменья свершительного чуда.
Так мы летим (из наших нимбов мгла
Пьет лала кровь и сладость изумруда) -
Одной судьбы двужалая стрела.

Вячеслав ИВАНОВ "Кормчие звезды" ("Любовь")

Не раз меня изумлял напор чувств в венках Иванова: ни единой паузы на осмысление, передышку чувств. На самой высокой ноте и нота эта Любовь! Во всех проявлениях: от гимнов и волхвования, до музыки сфер и судьбоносных знамений. Это потом откинешься ты в глубоком кресле или застанет тебя вспышка космической страсти средь луговых трав, в которые ты уронишь на руки пылающее лицо, потом будешь ты ещё и ещё переживать пережитое, добавляя своего в это звёздное блюдо. Но одно я знаю точно: даже истощённый и изнеможенный таким напором чувств, желать ты будешь одного - любви-и-и-и...

Одной судьбы двужалая стрела
Над бездной бег расколотый стремила,
Пока двух дуг любовь не преломила
В скрещении лучистого угла.
И молнии доколь не родила
Тоска двух сил, - одну земля кормила,
Другую туч глухая мгла томила --
До ярых нег змеиного узла.
Чья власть, одна, слиянных нас надмила --
Двусветный дар струить, чтоб темь пила, --
Двух сплавленных чтоб света не затмила?
И чья рука волшебный луч жезла
Четой эхидн сплетенных окаймила?
И двух коней одержит удила?

Вячеслав ИВАНОВ "Кормчие звезды" ("Любовь")

Когда сегодня в грозовой и штормовой день в Лукоянове перечитывал я этот сонет, молнии колотили прямо под крыльцо с сухим, раскатистым треском. После них гром, стреляющий как рваное полотно и переходящий в угрожающий гул, не впечатлял. Я мысленно нёсся с влюблёнными по их сумасшедшим вихревым спиралям и не хватало мне только одного - феи. Мы составили бы этим магам любви славную компанию, но я ещё вернусь к этой теме. Я хорошо уже изучил свою феечку. Чтобы она пропустила такой концерт?! Я пожалуй даже кое-что усилю, а пока проглядим то, что показал нам Иванов в своём стиле, так и не дав передохнуть от впечатлений и загадок ни встрёпанному воображению, ни мятежному духу.

Два пламени полуночного бора,
Горим одни, - но весь займется лес,
Застонет весь: "В огне, в огне воскрес!" -
Заголосит: Мы запевалы хора.
Мы, рдяных врат двустолпная опора,
Клубим багрец разодранных завес:
Чей циркуль нас поставил, чей отвес
Колоннами пурпуного собора?
Который гром о нас проговорил?
И свет какой в нас хлынул из затвора?
И наш пожар чье солнце предварил?
Каких побед мы гимн поем, Девора?
Мы - в буре вопль двух вспыхнувших ветрил;
Мы - два в ночи летящих метеора.

Вячеслав ИВАНОВ "Кормчие звезды" ("Любовь")

В этом вихре очистительного огня ни на миг нельзя забывать, что Иванов - символист. Символы его находятся у стоп Бога, а душа летит в космические дали. Потому и Девора здесь, символизирующая в Библии обретение иудеями Палестины во времена Царств, всего лишь космический символ обретения человеком Вселенной через Любовь (мы-два...), а высшее проявление любви есть Бог. Так видится мне этот полыхающий арийский гимн...

Мы - два в ночи летящих метеора,
Сев дальних солнц в глухую новь племен;
Мы - клич с горы двух веющих знамен.
Два трубача воинственного сбора.
И вам, волхвы всезвездного дозора, -
Два толмача неведомых имен
Того, чей путь, вняв медный гул времен,
Усладой роз устлать горит Аврора.
Нам Колокол Великий прозвучал
В отгулах сфер; и вихрь один помчал
Два знаменья свершительного чуда.
Так мы летим (из наших нимбов мгла
Пьет лала кровь и сладость изумруда) -
Одной судьбы двужалая стрела.

Вячеслав ИВАНОВ "Кормчие звезды" ("Любовь")

Не раз меня изумлял напор чувств в венках Иванова: ни единой паузы на осмысление, передышку чувств. На самой высокой ноте и нота эта Любовь! Во всех проявлениях: от гимнов и волхвования, до музыки сфер и судьбоносных знамений. Это потом откинешься ты в глубоком кресле или застанет тебя вспышка космической страсти средь луговых трав, в которые ты уронишь на руки пылающее лицо, потом будешь ты ещё и ещё переживать пережитое, добавляя своего в это звёздное блюдо. Но одно я знаю точно: даже истощённый и изнеможенный таким напором чувств, желать ты будешь одного - любви-и-и-и...

В лепоту облечеся
М. М. Замятниной

Как изваянная, висит во сне
С плодами ветвь в саду моем — так низко..
Деревья спят — и грезят? — при луне,
И таинство их жизни — близко, близко...

Пускай недостижимо нам оно —
Его язык немотный всё ж понятен:
Им нашей красотой сказать дано,
Что мы — одно, в кругу лучей и пятен,

И всякой жизни творческая дрожь
В прекрасном обличается обличье;
И мило нам раздельного различье
Общеньем красоты. Ее примножь! —

И будет мир, как этот сад застылый,
Где внемлет всё согласной тишине.
И стебль, и цвет Земле послушны милой;
И цвет, и стебль прислушались к Луне.

Вячеслав ИВАНОВ

Я познавал секреты лунной жизни из арийских источников. Я узнавал тайны Апполона-Феба по эху древней крови моих тотемных предков. Я учился познавать гиперборейский Космос у Фёдорова, знаменитого русского космиста и учителя Вернадского и Циолковского. И представить не мог, что теоретик символизма и прекрасный "серебряный" поэт черпает из того же источника, пока не прочёл этого сонета. Нет, это ещё не Космос ариев, но размах, размах! Я задохнулся в первый же миг, а потом ринулся на поиски других его произведений. Спотык... Звенящая Гиперборея окружила меня хороводом воспоминаний. Много было потом сидений и разгадываний непростой простоты Иванова. Да вот, извольте...

Одной судьбы двужалая стрела
Над бездной бег расколотый стремила,
Пока двух дуг любовь не преломила
В скрещении лучистого угла.
И молнии доколь не родила
Тоска двух сил, - одну земля кормила,
Другую туч глухая мгла томила --
До ярых нег змеиного узла.
Чья власть, одна, слиянных нас надмила --
Двусветный дар струить, чтоб темь пила, --
Двух сплавленных чтоб света не затмила?
И чья рука волшебный луч жезла
Четой эхидн сплетенных окаймила?
И двух коней одержит удила?

Вячеслав ИВАНОВ "Кормчие звезды" ("Любовь")

Когда сегодня в грозовой и штормовой день в Лукоянове перечитывал я этот сонет, молнии колотили прямо под крыльцо с сухим, раскатистым треском. После них гром, стреляющий как рваное полотно и переходящий в угрожающий гул, не впечатлял. Я мысленно нёсся с влюблёнными по их сумасшедшим вихревым спиралям и не хватало мне только одного - феи. Мы составили бы этим магам любви славную компанию, но я ещё вернусь к этой теме. Я хорошо уже изучил свою феечку. Чтобы она пропустила такой концерт?! Я пожалуй даже кое-что усилю, а пока проглядим то, что показал нам Иванов в своём стиле, так и не дав передохнуть от впечатлений и загадок ни встрёпанному воображению, ни мятежному духу.

Мы - два в ночи летящих метеора,
Сев дальних солнц в глухую новь племен;
Мы - клич с горы двух веющих знамен.
Два трубача воинственного сбора.
И вам, волхвы всезвездного дозора, -
Два толмача неведомых имен
Того, чей путь, вняв медный гул времен,
Усладой роз устлать горит Аврора.
Нам Колокол Великий прозвучал
В отгулах сфер; и вихрь один помчал
Два знаменья свершительного чуда.
Так мы летим (из наших нимбов мгла
Пьет лала кровь и сладость изумруда) -
Одной судьбы двужалая стрела.

Вячеслав ИВАНОВ "Кормчие звезды" ("Любовь")

Не раз меня изумлял напор чувств в венках Иванова: ни единой паузы на осмысление, передышку чувств. На самой высокой ноте и нота эта Любовь! Во всех проявлениях: от гимнов и волхвования, до музыки сфер и судьбоносных знамений. Это потом откинешься ты в глубоком кресле или застанет тебя вспышка космической страсти средь луговых трав, в которые ты уронишь на руки пылающее лицо, потом будешь ты ещё и ещё переживать пережитое, добавляя своего в это звёздное блюдо. Но одно я знаю точно: даже истощённый и изнеможенный таким напором чувств, желать ты будешь одного - любви-и-и-и...

Два пламени полуночного бора,
Горим одни, - но весь займется лес,
Застонет весь: "В огне, в огне воскрес!" -
Заголосит: Мы запевалы хора.
Мы, рдяных врат двустолпная опора,
Клубим багрец разодранных завес:
Чей циркуль нас поставил, чей отвес
Колоннами пурпуного собора?
Который гром о нас проговорил?
И свет какой в нас хлынул из затвора?
И наш пожар чье солнце предварил?
Каких побед мы гимн поем, Девора?
Мы - в буре вопль двух вспыхнувших ветрил;
Мы - два в ночи летящих метеора.

Вячеслав ИВАНОВ "Кормчие звезды" ("Любовь")

В этом вихре очистительного огня ни на миг нельзя забывать, что Иванов - символист. Символы его находятся у стоп Бога, а душа летит в космические дали. Потому и Девора здесь, символизирующая в Библии обретение иудеями Палестины во времена Царств, всего лишь космический символ обретения человеком Вселенной через Любовь (мы-два...), а высшее проявление любви есть Бог. Так видится мне этот полыхающий арийский гимн...

Мы -- два грозой зажженные ствола,
Два светоча занявшейся дубравы:
Отмечены избраньем страшной славы,
Горим: Кровь жил, -- кипя, бежит смола.
Из влажных недр Земля нас родила.
Зеленые подъемля к Солнцу главы,
Шумели мы, приветно-величавы;
Текла с ветвей смарагдовая мгла.
Тоску Земли вещали мы лазури,
Дреме корней -- бессонных высей бури;
Из орлих туч ужалил нас перун.
И, Матери предав лобзанье Тора,
Стоим, сплетясь с вещуньею вещун, --
Два пламени полуночного бора.

Вячеслав ИВАНОВ "Кормчие звезды" ("Любовь")

А вот и обещаный вчера и начатый Иванов. Космический размах чувств в рождении земли и её детей. Пожалуй никому больше не удалось в сонетной форме передать это бурление зарождающейся жизни, где рефрен "два" напоминает: всё начинается с Любви. Никакой тебе амёбы, миллиарды лет преодалевающей ползком мелкие дарвинские "эволюционные" накопления: взрыв, протуберанец энергии жизни и чувств. Не таковы ли мы, яростно повторяющие эманации Бога в лучшие свои минуты - минуты любви?!!

Кольца -- в дар Зажегшему:
Океану Любви -- наши кольца любви!

Л. Зиновьева-Аннибал ("Кольцо")

На подвиг вам божественного дара
Вся мощь дана:
Обретшие, вселенского пожара
Вы -- семена!..
Дар золотой в Его бросайте море -
Своих колец!
Он сохранит в пурпуровом просторе
Залог сердец.

"Кормчие звезды" ("Жертва")

Мы -- два грозой зажженные ствола,
Два пламени полуночного бора;
Мы -- два в ночи летящих метеора,
Одной судьбы двужалая стрела.
Мы -- два коня, чьи держит удила
Одна рука, -- одна язвит их шпора;
Два ока мы единственного взора,
Мечты одной два трепетных крыла.
Мы -- двух теней скорбящая чета
Над мрамором божественного гроба,
Где древняя почиет Красота.
Единых тай двугласные уста,
Себе самим мы Сфинкс единый оба.
Мы две руки единого креста.

Вячеслав ИВАНОВ "Кормчие звезды" ("Любовь")

Венок сонетов Волошина... В начале зимы я решился и первое, что я сделал после своей наглой задумки прокоментировать весь волшебный "Венок сонетов" Волошина, так это вернул в самое начало темы эту вот маленькую миниатюрку, не без умысла подразнить и заинтриговать вас. Тогда у меня уже зрело дерзкое желание после Волошина вернуться к Иванову. И не только потому, что с таким явлением, как русский сонет, столкнулся я впервые у не у Иванова, а у Волошина, точнее обратил внимание на эту форму. При лёгком, прозрачном прочтении сонета без обременения формой, содержание порой поражает глубиной и силой восприятия. Пушкин тоже ладил свою "онегинскую строфу" под сонетную форму, правда чисто английского шекспиро-бернсского формата саксов. И не слишком перегружал её смыслом. Но тогда что же это такое венок сонетов - истинное торжество мастерства, слиянное меж точёной формой и таким глубоким содержанием, что редко даётся с первого прочтения.
Венок сонетов состоит из 15 сонетов. Но видите вы всегда только 14, как 13 из 14-ти камней в любой точке "Сада камней" в Киото (сам проверял), или 7 из 8-ми концов креста в Храме древней Гипербореи (то ведал Наставник), висящего над бездной необъятной для глаза воронки у сакральной горы Меру, бездонной воронки, уносящейся по преданию к центру земли и там бесследно исчезающей. И это только 1-я тайна.
Первая строка второго сонета совпадает с последней строкой первого, первая строка третьего — с последней строкой второго и т. д. Четырнадцатый сонет завершается первой строкой первого сонета (как бы первый сонет начинается последней строкой четырнадцатого). Пятнадцатый сонет-магистрал является тематическим и композиционным ключом (основой) венка. Где он, как его сыскать в этом волшебном и сложнейшем творении?!
Венок сонетов изобретён в Италии в XIII веке. Эта уникальная поэтическая форма требует от поэта... много чего требует: в этом я на своём опыте убедился и когда-нибудь вас с ним познакомлю, хоть несколько сонетов из своего венка я тут выставлял.
Первый венок сонетов на русском языке принадлежит филологу Фёдору Коршу: он в 1889 г. перевёл венок сонетов словенского поэта Франце Прешерна. Венки сонетов написали: Вячеслав Иванов (в сборнике «Cor ardens»), Валерий Брюсов («Роковой ряд») и, конечно же, Максимилиан Волошин.
У Иванова форма даже единого сонета редка: символисту трудно сохранить чувство меры меж легковесностью символов и претензией на глубину. Но вот тут - какая претензия?
Никогда, ни раньше, ни позже, не начинал я с магистрала. И, когда с привычным скепсисом ко всем почти "серебряным" в сравнении с Бальмонтом, открывал "любовную" страничку у Иванова...замер, задохнулся,...на второй строке вернулся к первой и ошеломлённо застыл над первым же образом... Никогда ещё я так долго не вчитывался в сонетную форму, он меня измучил, истомил неясностью недосказанного, я постоянно что-то терял в нём,...и находил снова совсем в другом обличьи. Да, это надо быть учеником великого космиста Фёдорова, чтобы ТАК увидать любовь. Не случайно у меня сегодня царит Иванов: днём, ближе к вечеру, а этот магистрал есть обещание 2-х недель общения с Ивановым, его чудным венком "Кормчие звёзды" ("Любовь").
Те юношеские впечатления давно позади, сонет уютно разместился в ареале моей души, в нём всё знакомо и осмысленно, но иногда, как вот и сейчас, наплывает из подсознания одно странное ощущение...
Мне много раз посчастливилось проводить целые часы у сфинкса: мы тогда помогали невдалеке описывать древние бирюзовые шахты и были абсолютно свободны в передвижении. Мнилось, я изучил все ракурсы и виды этого чуда света и в утреннюю Аврору, и полуденным знойным маревом загадки и миража, и вечерней таинственной порой шопота как крик и потаённой угрозы древней пустыни. Казалось, ничем уже не может удивить этот прекрасный женский лик, проглядывающий посвящённому сквозь череду поздних изменений, и всё же порой нечто неясное и тревожно-радостное заставляло душу замереть в сладостном ожидании...
Так и с этим вот сонетом....
А теперь представьте, что вас ждут плеяды таких загадок-ожиданий, которые я вам обеспечить обещаю...

Любовь

Мы — два грозой зажженные ствола,
Два пламени полуночного бора;
Мы — два в ночи летящих метеора,
Одной судьбы двужалая стрела.

Мы — два коня, чьи держит удила
Одна рука, — одна язвит их шпора;
Два ока мы единственного взора,
Мечты одной два трепетных крыла.

Мы — двух теней скорбящая чета
Над мрамором божественного гроба,
Где древняя почиет Красота.

Единых тайн двугласные уста,
Себе самим мы Сфинкс единый оба.
Мы — две руки единого креста.

Вячеслав ИВАНОВ

Венок сонетов Волошина... В начале зимы я решился и первое, что я сделал после своей наглой задумки прокоментировать весь волшебный "Венок сонетов" Волошина, так это вернул в самое начало темы эту вот маленькую миниатюрку. И не только потому, что с таким явлением, как русский сонет, столкнулся я впервые у Волошина, точнее обратил внимание на эту форму. При лёгком, прозрачном прочтении сонета без обременения формой, содержание порой поражает глубиной и силой восприятия. Пушкин тоже ладил свою "онегинскую строфу" под сонетную форму, правда чисто английского шекспиро-бернсского формата. И не слишком перегружал её смыслом. Тогда что же такое венок сонетов - истинное торжество мастерства, слиянное меж точёной формой и таким глубоким содержанием, что редко даётся с первого прочтения.
Венок сонетов состоит из 15 сонетов. Но видите вы всегда только 14, как 13 из 14-ти камней в любой точке "Сада камней" в Киото, или 7 из 8-ми концов креста в Храме древней Гипербореи, висящего над бездной воронки у сакральной горы Меру, бездонной воронки, уносящейся по преданию к центру земли и там бесследно исчезающей. И это только 1-я тайна.
Первая строка второго сонета совпадает с последней строкой первого, первая строка третьего — с последней строкой второго и т. д. Четырнадцатый сонет завершается первой строкой первого сонета (как бы первый сонет начинается последней строкой четырнадцатого). Пятнадцатый сонет-магистрал является тематическим и композиционным ключом (основой) венка. Где он, как его сыскать в этом волшебном и сложнейшем творении?!
Венок сонетов изобретён в Италии в XIII веке. Эта уникальная поэтическая форма требует от поэта... много чего требует: в этом я на своём опыте убедился и когда-нибудь вас с ним познакомлю, хоть несколько сонетов из своего венка я тут выставлял.
Первый венок сонетов на русском языке принадлежит филологу Фёдору Коршу: он в 1889 г. перевёл венок сонетов словенского поэта Франце Прешерна. Венки сонетов написали: Вячеслав Иванов (в сборнике «Cor ardens»), Валерий Брюсов («Роковой ряд») и, конечно же, Максимилиан Волошин.
У Иванова форма даже единого сонета редка: символисту трудно сохранить чувство меры меж легковесностью символов и претензией на глубину. Но вот тут - какая претензия?
Я, когда с привычным скепсисом ко всем почти "серебряным" в сравнении с Бальмонтом, открывал "любовную" страничку у Иванова...замер, задохнулся,...на второй строке вернулся к первой и ошеломлённо застыл над первым же образом... Никогда ещё я так долго не вчитывался в сонетную форму, он меня измучил, истомил неясностью недосказанного, я постоянно что-то терял в нём,...и находил снова совсем в другом обличьи. Да, это надо быть учеником великого космиста Фёдорова, чтобы ТАК увидать любовь.
Те юношеские впечатления давно позади, сонет уютно разместился в ареале моей души, в нём всё знакомо и осмысленно, но иногда, как вот и сейчас, наплывает из подсознания одно странное ощущение...
Мне много раз посчастливилось проводить целые часы у сфинкса: мы тогда помогали невдалеке описывать древние бирюзовые шахты и были абсолютно свободны в передвижении. Мнилось, я изучил все ракурсы и виды этого чуда света и в утреннюю Аврору, и полуденным знойным маревом загадки и миража, и вечерней таинственной порой шопота как крик и потаённой угрозы древней пустыни. Казалось, ничем уже не может удивить этот прекрасный женский лик, проглядывающий посвящённому сквозь череду поздних изменений, и всё же порой нечто неясное и тревожно-радостное заставляло душу замереть в сладостном ожидании...
Так и с этим вот сонетом....
А теперь представьте, что вас ждут плеяды таких загадок-ожиданий, которые я вам обеспечить обещаю...

В лепоту облечеся
М. М. Замятниной

Как изваянная, висит во сне
С плодами ветвь в саду моем — так низко..
Деревья спят — и грезят? — при луне,
И таинство их жизни — близко, близко...

Пускай недостижимо нам оно —
Его язык немотный всё ж понятен:
Им нашей красотой сказать дано,
Что мы — одно, в кругу лучей и пятен,

И всякой жизни творческая дрожь
В прекрасном обличается обличье;
И мило нам раздельного различье
Общеньем красоты. Ее примножь! —

И будет мир, как этот сад застылый,
Где внемлет всё согласной тишине.
И стебль, и цвет Земле послушны милой;
И цвет, и стебль прислушались к Луне.

Вячеслав ИВАНОВ

Я учился познавать гиперборейский Космос у Фёдорова, знаменитого русского космиста и учителя Вернадского и Циолковского. И представить не мог, что теоретик символизма и прекрасный "серебряный" поэт черпает из того же источника, пока не прочёл этого сонета. Нет, это ещё не Космос ариев, но размах, размах! Я задохнулся в первый же миг, а потом ринулся на поиски других его произведений. Спотык... Звенящая Гиперборея окружила меня хороводом воспоминаний. Много было потом сидений и разгадываний непростой простоты Иванова. Да вот, извольте...

Март
Поликсене Соловьевой (Allegro)

Теплый ветер вихревой,
Непутевый, вестовой,
Про весну смутьянит, шалый,
Топит, топчет снег отталый,
Куролесит, колесит,
Запевалой голосит...

Кто-то с полночи нагреб
На проталину сугроб,
Над землею разомлелой
Пронесясь зимою белой.
Старый снег на убыль шел, —
Внук за дедушкой пришел.

Солнце весело печет,
С крыш завеянных течет,
С вешней песней ветер пляшет,
Черными ветвями машет,
Понагнал издалека
Золотые облака.

Вячеслав ИВАНОВ

Ну вот как тут удержишься?! Я у него сонет искал, и...спотык. У меня сегодня душа поёт, никакие Пуримы и Путины ей звенеть не помеха. Сугроб перед дверью выходной, проталинки в которых так и выискиваешь, чудак, подснежник. Кот греется на венце и всем ну так хорошо, потому что благость разлита в воздухе и в душе. Колокола сегодня трижды радовали: грядёт Великий пост и это тоже хорошо, так хорошо, что душа обмирает от этого, облечённого в лепоту невероятия красоты земли русской. Облака на закате и вовсе сплошное ликование, а ветерок чуток пошалил, да и затих среди ветвей яблони, что против двери. Так и кажется что нет, нет, да и мелькнёт среди чёрных пока ветвей его борода. Я счастлив...

В лепоту облечеся
М. М. Замятниной

Как изваянная, висит во сне
С плодами ветвь в саду моем — так низко..
Деревья спят — и грезят? — при луне,
И таинство их жизни — близко, близко...

Пускай недостижимо нам оно —
Его язык немотный всё ж понятен:
Им нашей красотой сказать дано,
Что мы — одно, в кругу лучей и пятен,

И всякой жизни творческая дрожь
В прекрасном обличается обличье;
И мило нам раздельного различье
Общеньем красоты. Ее примножь! —

И будет мир, как этот сад застылый,
Где внемлет всё согласной тишине.
И стебль, и цвет Земле послушны милой;
И цвет, и стебль прислушались к Луне.

Вячеслав ИВАНОВ

Я учился познавать гиперборейский Космос у Фёдорова, знаменитого русского космиста и учителя Вернадского и Циолковского. И представить не мог, что теоретик символизма и прекрасный "серебряный" поэт черпает из того же источника, пока не прочёл этого сонета. Нет, это ещё не Космос ариев, но размах, размах! Я задохнулся в первый же миг, а потом ринулся на поиски других его произведений. Спотык... Звенящая Гиперборея окружила меня хороводом воспоминаний. Много было потом сидений и разгадываний непростой простоты Иванова. Да вот, извольте...

Осень

Что лист упавший — дар червонный;
Что взгляд окрест — багряный стих...
А над парчою похоронной
Так облик смерти ясно-тих.

Так в золотой пыли заката
Отрадно изнывает даль;
И гор согласных так крылата
Голуботусклая печаль.

И месяц белый расцветает
На тверди призрачной — так чист!..
И, как молитва, отлетает
С немых дерев горящий лист...

Вячеслав ИВАНОВ





Прелестный, вдруг ниоткуда взявшийся как подарок, морозный вечерок, сподобил меня на получасовую прогулку в лес перед банькой и к нашему храму: вечерок явно нынче шепчет. Пошаркал звонко подледеневшим снежком, полюбовался звёздами, отметил и хрустальный сегодня осколок луны, и необыкновенно прозрачный, морозный воздух. Лучик лунный, нежный, прихваченный морозцем, в ладонь уткнулся: погреться. Я немножно ладонь придержал,... да и убрал осторожно: такое трепетное ощущение, что чуть только неосторожно посунешь рукой, лучик и сломается. Прямо нежность у меня к нему, к себе, к миру этому, такому прекрасному и беззащитному именно с своей красотою. Слёзы на глаза навернулись. Вдохнул напоследок терпкого от сосен воздуху,... и вздох-то получился жалобный, точно вхлип: совсем расчувствовался...
На обратной дороге, с размягчённой душою, снова вспомнил Рождество, Крещение, поездку с батюшками и молитва сама сотворилась в душе и понеслась с чистого сердца к Богу. Так уж устроен человек русский, что хорошо ли ему, дурно ли, а всегда есть о чём с Богом наедине пошептаться. А природа наша русская в этом деле благом - первый и верный посредник...

Любовь

Мы — два грозой зажженные ствола,
Два пламени полуночного бора;
Мы — два в ночи летящих метеора,
Одной судьбы двужалая стрела.

Мы — два коня, чьи держит удила
Одна рука, — одна язвит их шпора;
Два ока мы единственного взора,
Мечты одной два трепетных крыла.

Мы — двух теней скорбящая чета
Над мрамором божественного гроба,
Где древняя почиет Красота.

Единых тайн двугласные уста,
Себе самим мы Сфинкс единый оба.
Мы — две руки единого креста.

Вячеслав ИВАНОВ

Венок сонетов Волошина... В начале зимы я решился и первое, что я сделал после своей наглой задумки прокоментировать весь волшебный "Венок сонетов" Волошина, так это вернул в самое начало темы эту вот маленькую миниатюрку. И не только потому, что с таким явлением, как русский сонет, столкнулся я впервые у Волошина, точнее обратил внимание на эту форму. При лёгком, прозрачном прочтении сонета без обременения формой, содержание порой поражает глубиной и силой восприятия. Пушкин тоже ладил свою "онегинскую строфу" под сонетную форму, правда чисто английского шекспиро-бернсского формата. И не слишком перегружал её смыслом. Тогда что же такое венок сонетов - истинное торжество мастерства, слиянное меж точёной формой и таким глубоким содержанием, что редко даётся с первого прочтения.
Венок сонетов состоит из 15 сонетов. Но видите вы всегда только 14, как 13 из 14-ти камней в любой точке "Сада камней" в Киото, или 7 из 8-ми концов креста в Храме древней Гипербореи, висящего над бездной воронки у сакральной горы Меру, бездонной воронки, уносящейся по преданию к центру земли и там бесследно исчезающей. И это только 1-я тайна.
Первая строка второго сонета совпадает с последней строкой первого, первая строка третьего — с последней строкой второго и т. д. Четырнадцатый сонет завершается первой строкой первого сонета (как бы первый сонет начинается последней строкой четырнадцатого). Пятнадцатый сонет-магистрал является тематическим и композиционным ключом (основой) венка. Где он, как его сыскать в этом волшебном и сложнейшем творении?!
Венок сонетов изобретён в Италии в XIII веке. Эта уникальная поэтическая форма требует от поэта... много чего требует: в этом я на своём опыте убедился и когда-нибудь вас с ним познакомлю, хоть несколько сонетов из своего венка я тут выставлял.
Первый венок сонетов на русском языке принадлежит филологу Фёдору Коршу: он в 1889 г. перевёл венок сонетов словенского поэта Франце Прешерна. Венки сонетов написали: Вячеслав Иванов (в сборнике «Cor ardens»), Валерий Брюсов («Роковой ряд») и, конечно же, Максимилиан Волошин.
У Иванова форма даже единого сонета редка: символисту трудно сохранить чувство меры меж легковесностью символов и претензией на глубину. Но вот тут - какая претензия?
Я, когда с привычным скепсисом ко всем почти "серебряным" в сравнении с Бальмонтом, открывал "любовную" страничку у Иванова...замер, задохнулся,...на второй строке вернулся к первой и ошеломлённо застыл над первым же образом... Никогда ещё я так долго не вчитывался в сонетную форму, он меня измучил, истомил неясностью недосказанного, я постоянно что-то терял в нём,...и находил снова совсем в другом обличьи. Да, это надо быть учеником великого космиста Фёдорова, чтобы ТАК увидать любовь.
Те юношеские впечатления давно позади, сонет уютно разместился в ареале моей души, в нём всё знакомо и осмысленно, но иногда, как вот и сейчас, наплывает из подсознания одно странное ощущение...
Мне много раз посчастливилось проводить целые часы у сфинкса: мы тогда помогали невдалеке описывать древние бирюзовые шахты и были абсолютно свободны в передвижении. Мнилось, я изучил все ракурсы и виды этого чуда света и в утреннюю Аврору, и полуденным знойным маревом загадки и миража, и вечерней таинственной порой шопота как крик и потаённой угрозы древней пустыни. Казалось, ничем уже не может удивить этот прекрасный женский лик, проглядывающий посвящённому сквозь череду поздних изменений, и всё же порой нечто неясное и тревожно-радостное заставляло душу замереть в сладостном ожидании...
Так и с этим вот сонетом....
А теперь представьте, что вас ждут плеяды таких загадок-ожиданий, которые я вам обеспечить обещаю...