* * *
Во многом знании — немалая печаль,
Так говорил творец Экклезиаста.
Я вовсе не мудрец, но почему так часто
Мне жаль весь мир и человека жаль?

Природа хочет жить, и потому она
Миллионы зерен скармливает птицам,
Но из миллиона птиц к светилам и зарницам
Едва ли вырывается одна.

Вселенная шумит и просит красоты,
Кричат моря, обрызганные пеной,
Но на холмах земли, на кладбищах вселенной
Лишь избранные светятся цветы.

Я разве только я? Я — только краткий миг
Чужих существований. Боже правый,
Зачем ты создал мир, и милый и кровавый,
И дал мне ум, чтоб я его постиг!

Николай ЗАБОЛОЦКИЙ. Меркнут знаки Зодиака.

И тогда приходит одиночество. Плещется глаз нелепой слезой, прерывается дыхание и стучит в висках. К людям, друзьям, нельзя,...не надо, не стоит, потому что ты - зеркальное отражение того, что закручивают они в маленькие бурунчики мыслеформ, а на зеркало пенять с таких жалких мыслишек не выйдет - больно рожа крива. Я не зол, не презрителен, не судья вовсе, но зачем так мелки эти их мысли, как можно из целой вселенной, пронизанной архаической мудростью тысячелетий и магией красоты исторгнуть этот писк духовный, исполненный равнодушия и самолюбования. Так обобрать себя с спокойной гримасой довольства и уверенности, что впереди - вечность. Нет её там, она только что мелькнула за левым плечом и легкий холодок, вдруг кольнувший иголочкой сердце, разминул с ощущением сопричастности к чему-то иному, чего ты достоин по праву рождения. "Всё видеть, всё понять..."

ГОЛУБИНАЯ КНИГА
В младенчестве я слышал много раз
Полузабытый прадедов рассказ
О книге сокровенной... За рекою
Кровавый луч зари, бывало, чуть горит,
Уж спать пора, уж белой пеленою
С реки ползет туман и сердце леденит,
Уж бедный мир, забыв свои страданья,
Затихнул весь, и только вдалеке
Кузнечик, маленький работник мирозданья,
Все трудится, поет, не требуя вниманья,—
Один, на непонятном языке...
О тихий час, начало летней ночи!
Деревья в сумерках. И возле темных хат
Седые пахари, полузакрывши очи,
На бревнах еле слышно говорят.

И вижу я сквозь темноту ночную,
Когда огонь над трубкой вспыхнет вдруг,
То спутанную бороду седую,
То жилы выпуклые истомленных рук.
И слышу я знакомое сказанье,
Как правда кривду вызвала на бой,
Как одолела кривда, и крестьяне
С тех пор живут обижены судьбой.
Лишь далеко на океане-море,
На белом камне, посредине вод,
Сияет книга в золотом уборе,
Лучами упираясь в небосвод.
Та книга выпала из некой грозной тучи,
Все буквы в ней цветами проросли,
И в ней написана рукой судеб могучей
Вся правда сокровенная земли.
Но семь на ней повешено печатей,
И семь зверей ту книгу стерегут,
И велено до той поры молчать ей,
Пока печати в бездну не спадут.

А ночь горит над тихою землею,
Дрожащим светом залиты поля,
И высоко плывут над головою
Туманные ночные тополя.
Как сказка — мир. Сказания народа,
Их мудрость темная, но милая вдвойне,
Как эта древняя могучая природа,
С младенчества запали в душу мне...
Где ты, старик, рассказчик мой ночной?
Мечтал ли ты о правде трудовой
И верил ли в годину искупленья?
Не знаю я... Ты умер, наг и сир,
И над тобою, полные кипенья,
Давно шумят иные поколенья,
Угрюмый перестраивая мир.
1937

Николай ЗАБОЛОЦКИЙ. Меркнут знаки Зодиака.

Я не случайно поставил год написания этой чудной вещи. Именно за этот цикл и в первую очередь за это родовое откровение через год Николай будет отправлен в лагеря и вытащит его не без вреда для собственного положения Фадеев только в 1946-м году. Он уйдёт в переводы и славянскую историю литературы: его уникальный перевод "Слова о полку Игореве" взорвёт мир славянской словесности, даст ей новую жизнь и отравит проклятое бытие масонов вроде Лихачёва, тоже пытавшихся "переводить" "Слово...", в то время как его надо было ЧИТАТЬ!!!
Уже потом, вернувшись в поэзию после ареста Берии, Заболоцкого люто и открыто ненавидевшего (спасала только непонятная слабость к его поэзии Сталина, да заступничество Фадеева и Твардовского), Николай вернётся в поэзию потрясающими шедеврами "Не позволяй душе лениться", "Некрасивая девочка" и "Где-то в поле возле Магадана". Прочтите их: первая вещь провисела у меня над рабочим столом все годы студенчества и аспирантуры, а сейчас - в комнате у детей.
Схлестнувшись юнцом с "совестью нации" Лихачёвым по поводу его норманской теории, о чём писал здесь, я публично припомню ему травлю Заболоцкого и "Голубиной книги" и эта поскуда будет нашёптывать академику Ивахненко, моему научному руководителю по проблеммам искусственного интеллекта из института кибернетики АН УССР, о моей "невменяемости" на почве славянской истории и культуры.
И я, молодой наглец, на вопрос Алексея Григорьевича: "Ты выберешь, наконец, между кибернетикой и славянской "лирикой", - отвечу в далёком 76-м: "Выбирать прийдётся Вам, а лучше вообще не выбирать".
Вы, говённые демократы 90-х, можете представить, чтобы после такого уникальный академик и человек, создавший вместе с Глушковым Виктором Михайловичем и Амосовым Николаем Михайловичем целую научную школу, взял меня в соавторы по разработке алгоритма МГУА и лично рекомендовал военным морякам Севера внедрить некоторые мои " технические шалости": чистый теоретик он не очень жаловал прикладников, но для меня сделал исключение.
Вот такие воспоминания через десятилетия навевают шедевры Заболоцкого, чистого и светлого человека в истории славянской культуры и поэзии. Последнего "серебряного" из уникальной плеяды...
300

МОЖЖЕВЕЛОВЫЙ КУСТ
Я увидел во сне можжевеловый куст,
Я услышал вдали металлический хруст,
Аметистовых ягод услышал я звон,
И во сне, в тишине, мне понравился он.

Я почуял сквозь сон легкий запах смолы.
Отогнув невысокие эти стволы,
Я заметил во мраке древесных ветвей
Чуть живое подобье улыбки твоей.

Можжевеловый куст, можжевеловый куст,
Остывающий лепет изменчивых уст,
Легкий лепет, едва отдающий смолой,
Проколовший меня смертоносной иглой!

В золотых небесах за окошком моим
Облака проплывают одно за другим,
Облетевший мой садик безжизнен и пуст...
Да простит тебя бог, можжевеловый куст!

Николай Заболоцкий.

Читал вот для души и вдруг прямо потянуло можжевельничком, а за ним - воспоминаниями, связанными и с Гипербореей, и с иными местами русского Севера, где этого чудесного и так любимого мною душистого деревца-кустарника растёт во множестве. А поскольку люди в коментариях к "алмазной" миниатюре от меня потребовали продолжения "алмазной" темы из моих северных одиссей, что же, вернёмся к алмазам, везению и прочим необычным предметам, которые порой заставляют сердце читателя стукнуть чуть быстрее, чем положено по метроному бытия.
Мне очень часто везло на события и людей и я считал это нормой, пока воотчию не встретился с Великой флуктуацией везения воистину мистического. Валька Гуров...
Опясывая одну из таких одиссей вот тут, я не заострился на Вальке, полагая именно себя счастливым человеком, потому что... Да вы всё поймёте, но о Вальке надо обязательно...
Взять хариуса: на той же Печоре и её притоках он уже избалован геологами, нефтяниками и прочими буровиками и проходчиками изрядно: не то что в дикой Гиперборее, где случаются места, в которых человек не бывал лет по 5-10. Да и то, пройдёт лесная служба, подправит реперы, и снова - тишина на годы. А тут в большинстве мест даже на нижних притоках каждой этой чудной северной форельке мне приходилось кланяться... Я в первые дни, пока геофизики налаживали своё хозяйство в новом лагере был занят только в дежурства, а в остальное время приноравливался с удой к незнакомым для меня по повадкам рыбным местам, облавливая все коряги и ямки округи - любимые места "стоянок" хариуса. И довольно добычливо, с оттенком местной сенсации: после пары десятков рядовых рыбёшек выудил феномен на 1570 граммов при длине 51 см, хотя справочник начальника отряда уверял, что вес хариуса в Печоре достигает 1350 граммов и длины до 47 см. Три дня мы обсуждали, как известить о случившемся научное сообщество, и обсуждали бы ещё, если бы в лагерь не прилетел с очередным вертолётом Валька...
Среди геофизиков он был единственным "чистым" геологом, а легенды о его везучести гуляли от Тимана до Апатит. Мой прибор нашёл с десяток аномалий с заданной электрофизикой и магниткой, но шурфы, битые в коренную породу давали зеро. На меня косились, так как я ещё и камералку считал по своим замерам, я ярился... и превратился в заядлого рыбака, лишь бы не видеть этих косых взглядов, которые только полевая этика не позволяла превратить в забористый мат по поводу "науки". Кто знает, что такое молотить 4-5 метров до коренной, а потом ещё и в неё заглубляться, их поймёт. Прилёт Вальки и был связан с желанием разрубить этот гордиев узел, так глубоко и почти мистически верили в его фарт.
И он проявился сразу... на хариусах.
- Место под шурф определим завтра, а пока покажи мне ту ямку, где словил своего красавца.
Я только пожал плечами, полагая деликатность этого писаного красавца в шикарной экзотической бороде, в то время как мои молодые клочья... н-да. Деликатность, которую он, тридцатилетний таёжный волк мудро проявлял к почти мальчишке в связи с открытой обструкцией моего прибора и метода. Не знал Валя о гиперборейской закваске искателя-одиночки и характере, выработанном годами работы над собой. Но, дело прошлое, к ямке я его повёл под откровенные ухмылки геофизиков: сейчас будет интересно.
Ну что интересное мог показать их кумир на ямке два на два, которую я и сам не пропускал уже третий день в своих блужданиях с удой. А он показал... Это было серебристое чудо почти один в один вровень с моим (я в глубине душе полагал, что чуток поменьше), но когда он полез в карман штормовки и волшебно вынул универсальный рыбачий безменчик... одним словом, 1650 и 52: рекорд века продержался ровно три дня!
Под вечер, когда мы уже рылись в моих лентах, привязывая их данные к местности, он вышел "прогуляться до ветру", прихватив ружьё: в округе шалила россомаха - гнусная помесь гиены и медведя, но куда страшнее и той и другого по повадкам и коварству.
Нет, он не грохнул, как вы ожидаете, эту тварь, разорившую неделю назад нашу коптильню, хотя уже через минут пять после ухода в кусточки открыл пальбу преизрядную. Оказывается у него, сидящего на корточках со спущеными (пардон, дамы) портками, решил под носом прогуляться глухариный выводок, уже почти вставший на крыло, и он спокойно прихлопнул их вместе со здоровенным папашей - целых 4 штуки.
- Я бы больше взял, если бы не штаны, оправдывался он, явно понятия не имея, что наш и два два лёгких отряда по соседству, обслуживаемые одним вертолётом, не видали дичины уже месяц, со старых стоянок.
- Отправим им подарочек, - солидно изрёк Валя, всё оказывается знавший, как бы оправдываясь, что так много настрелял.
Мы снова уселись с ним за ленты самописцев, мои вычисления и данные авиаразведки малых высот. Он ползал по карте, сопел и что-то бубнил под нос, а потом глянул на меня с каким-то новым интересом.
- Ты сколько у нас?
- С мая и в гробу бы я видел ваше 2-е стратегическое управление, если бы вы так не платили за НИИ и ОКР: мне военные моряки столько не платили за внедрение, а уж про вашу общую геологию и нефтянку я молчу. А что?
- То есть, ты в геологии - ни бум-бум.
- Ага, - радостно подтвердил я, - и даже больше. А что?
- Прекрати эту еврейскую манеру - вопросом на вопрос. Наш Канторович так не делает, хоть еврей чистейших кровей.
- Потому и не делает, так делают жиды.
Валя с новым интересом уставился на меня.
- Есть разница?
- У вас ещё Персиц в главных геологах ходит, вот и сравни. Я ни того, ни другого в глаза не видел, но по их повадкам всё вижу насквозь: еврей и жид.
- Завтра обоих увидишь, - как-то рассеяно заметил он, разглядывая меня почти неприкрыто.
- С чего бы это? Серега (нач.отряда) с ними через Москву по рации общается, там они и мы им в упор не интересны, неудачники.
- Кстати, у него авральный сеанс во сколько?
В 22-00 и через Усть-Цильму.
- Ничего, там дальше передадут. Пойди-ка, дружок, да потихоньку скажи ему, чтобы чтобы Канторович выдвигался завтра утренним почтовиком в Печору: оттуда 2 часа на борту лёту к нам - пусть сейчас авралом Серёга всё передаст, да из палатки всех выпрет на время связи. Ещё Шеве в авиаотряд пусть передадут: в 12 примерно - готовность и пусть с нашей волны не слезает.
- А ты?
- Он снова уставился на меня своими синими брызгами и тут я сначала почувствовал, а потом и увидел, что этот детина волнуется как дитя.
- Это хорошо, что ты не геофизик и, тем более, не геолог.
- Ага, - легко согласился я, - в отместку разглядывая его почти бесцеремонно, как он меня давеча. - И что?
- Жид, - задумчиво протянул Валя, - по твоей же квалификации: вопросом на вопрос. А с виду - славянин.
Он явно на что-то решался, а я не торопил, хотя внутри уже разгоралось знакомое предчувствие удачи.
- Значит, не подгонял ничего даже во славу своего хвалёного прибора: не под что было подгонять.
- А было под что?
Он вздохнул и - как в омут:
- Под это!
И подтолкул ко мне карту со своими пометками.
- Ты физик-математик и всё увидишь, смотри...

МЕТАМОРФОЗЫ
Как мир меняется! И как я сам меняюсь!
Лишь именем одним я называюсь,
На самом деле то, что именуют мной,-
Не я один. Нас много. Я - живой
Чтоб кровь моя остынуть не успела,
Я умирал не раз. О, сколько мертвых тел
Я отделил от собственного тела!
И если б только разум мой прозрел
И в землю устремил пронзительное око,
Он увидал бы там, среди могил, глубоко
Лежащего меня. Он показал бы мне
Меня, колеблемого на морской волне,
Меня, летящего по ветру в край незримый,
Мой бедный прах, когда-то так любимый.

А я все жив! Все чище и полней
Объемлет дух скопленье чудных тварей.
Жива природа. Жив среди камней
И злак живой и мертвый мой гербарий.
Звено в звено и форма в форму. Мир
Во всей его живой архитектуре -
Орган поющий, море труб, клавир,
Не умирающий ни в радости, ни в буре.

Как все меняется! Что было раньше птицей,
Теперь лежит написанной страницей;
Мысль некогда была простым цветком,
Поэма шествовала медленным быком;
А то, что было мною, то, быть может,
Опять растет и мир растений множит.

Вот так, с трудом пытаясь развивать
Как бы клубок какой-то сложной пряжи,
Вдруг и увидишь то, что должно называть
Бессмертием. О, суеверья наши!

Н.Заболоцкий.



Творение себя занимает в Ведах куда более важное место, нежели творение внешнего мира заблуждений. Если незнание (avidja) и иллюзии (maja) есть лишь плод жертвенного разъятия мира Пуруши-Праджапати несовершенным разумом с последующим кропотливым собиранием его в единое, то та же созидательная работа духа начинается с первого уровня в сансаре - камы или плотской любви. Мало того, Веды прямо утверждают: не достигнув совершенства в любви, нечего и думать продолжать Путь в артхе (artha, санскр.) или личном успехе к дхарме, как полному освобождению духа от земных струн-желаний-грехов путём создания в душе вместилища веры, и к полному слиянию в санньясе с Творцом , каковым одновременно являешься и ты. Равенство атмана (личности) Брахману (богу-Творцу) провозглашается в Ведах высшим символом совершенства мира, а осуществляется через Любовь: ведическая Троица.
Так за три с половиной тысячелетия до прихода Спасителя виделся нашим предкам-ариям мир чудесных метаморфоз, так ученик арийских волхвов Иисус принёс его людям.
Меняя тела в бесконечных реинкарнациях круговерти сансары, атман сохраняет свою бессмертную душу и в птице, и в цветке, и в соме - божественном экстатическом напитке богов, являвшемся одновременно одним из них: богом Сома.
Такие вот метаморфозы, уловленные на кончик пера, донёс нам ещё один волшебник-поэт из плеяды "серебряных".

ПРИЗНАНИЕ
Зацелована, околдована,
С ветром в поле когда-то обвенчана,
Вся ты словно в оковы закована,
Драгоценная моя женщина!

Не веселая, не печальная,
Словно с темного неба сошедшая,
Ты и песнь моя обручальная,
И звезда моя сумашедшая.

Я склонюсь над твоими коленями,
Обниму их с неистовой силою,
И слезами и стихотвореньями
Обожгу тебя, горькую, милую.

Отвори мне лицо полуночное,
Дай войти в эти очи тяжелые,
В эти черные брови восточные,
В эти руки твои полуголые.

Что прибавится - не убавится,
Что не сбудется - позабудется...
Отчего же ты плачешь, красавица?
Или это мне только чудится?
1957

Николай ЗАБОЛОЦКИЙ












И снова дата: ещё не было даже московского кинофестиваля, а ходить разрешалось только "под ручку". И думать - так же... Это - "под ручку"?!
Я распевал этот шедевр в подлиннике студентом на совсем другую музыку. А потом явился в 1972 году в Москву Звездинский. Сначала с песней "Поручик Голицын", потом - новый "шедевр": все слова переделал! Он сейчас перед вами: сравните, абстрагируясь, с поэтическим подлинником.
Грустно, что приходится восстанавливать справедливость: песня хороша, но на уровень подлинника не тянет, хоть поёт Носков хорошо. Есть в ней какая-то неуловимая горчинка, а ведь чище в первозданном смысле этого слова, поэта, чем Заболоцкий, я лично не знаю. И обязательно не раз порадую ещё вас его удивительными творениями. А пока наслаждайтесь подлинным словом и попыткой создать Носковым вокруг него музыку и любовь...

Зеленый луч

Золотой светясь оправой
С синим морем наравне,
Дремлет город белоглавый,
Отраженный в глубине.

Он сложился из скопленья
Белой облачной гряды
Там, где солнце на мгновенье
Полыхает из воды.

Я отправлюсь в путь-дорогу,
В эти дальние края,
К белоглавому чертогу
Отыщу дорогу я.

Я открою все ворота
Этих облачных высот,
Заходящим оком кто-то
Луч зеленый мне метнет.

Луч, подобный изумруду,
Золотого счастья ключ —
Я его еще добуду,
Мой зеленый слабый луч.

Но бледнеют бастионы,
Башни падают вдали,
Угасает луч зеленый,
Отдаленный от земли.

Только тот, кто духом молод,
Телом жаден и могуч,
В белоглавый прянет город
И зеленый схватит луч!

Николай ЗАБОЛОЦКИЙ
Когда я впервые прочёл эту вещь, меня как током ударило. Именно такой луч здесь едва не свёл меня с ума. Потом я вспомнил, что Заболоцкий прошёл через лагеря и вполне мог видеть это северное сияние. Но это значит, что какое-то время он был в Гиперборее: в других местах вы такого цвета северного сияния не увидите. Ну а меня оно ещё неоднократно испытывало на прочность вместе с суровыми краями родной Гипербореи.

МЕТАМОРФОЗЫ
Как мир меняется! И как я сам меняюсь!
Лишь именем одним я называюсь,
На самом деле то, что именуют мной,-
Не я один. Нас много. Я - живой
Чтоб кровь моя остынуть не успела,
Я умирал не раз. О, сколько мертвых тел
Я отделил от собственного тела!
И если б только разум мой прозрел
И в землю устремил пронзительное око,
Он увидал бы там, среди могил, глубоко
Лежащего меня. Он показал бы мне
Меня, колеблемого на морской волне,
Меня, летящего по ветру в край незримый,
Мой бедный прах, когда-то так любимый.

А я все жив! Все чище и полней
Объемлет дух скопленье чудных тварей.
Жива природа. Жив среди камней
И злак живой и мертвый мой гербарий.
Звено в звено и форма в форму. Мир
Во всей его живой архитектуре -
Орган поющий, море труб, клавир,
Не умирающий ни в радости, ни в буре.

Как все меняется! Что было раньше птицей,
Теперь лежит написанной страницей;
Мысль некогда была простым цветком,
Поэма шествовала медленным быком;
А то, что было мною, то, быть может,
Опять растет и мир растений множит.

Вот так, с трудом пытаясь развивать
Как бы клубок какой-то сложной пряжи,
Вдруг и увидишь то, что должно называть
Бессмертием. О, суеверья наши!

Н.Заболоцкий.



Творение себя занимает в Ведах куда более важное место, нежели творение внешнего мира заблуждений. Если незнание (avidja) и иллюзии (maja) есть лишь плод жертвенного разъятия мира Пуруши-Праджапати несовершенным разумом с последующим кропотливым собиранием его в единое, то та же созидательная работа духа начинается с первого уровня в сансаре - камы или плотской любви. Мало того, Веды прямо утверждают: не достигнув совершенства в любви, нечего и думать продолжать Путь в артхе (artha, санскр.) или личном успехе к дхарме, как полному освобождению духа от земных струн-желаний-грехов путём создания в душе вместилища веры, и к полному слиянию в санньясе с Творцом , каковым одновременно являешься и ты. Равенство атмана (личности) Брахману (богу-Творцу) провозглашается в Ведах высшим символом совершенства мира, а осуществляется через Любовь: ведическая Троица.
Так за три с половиной тысячелетия до прихода Спасителя виделся нашим предкам-ариям мир чудесных метаморфоз, так ученик арийских волхвов Иисус принёс его людям.
Меняя тела в бесконечных реинкарнациях круговерти сансары, атман сохраняет свою бессмертную душу и в птице, и в цветке, и в соме - божественном экстатическом напитке богов, являвшемся одновременно одним из них: богом Сома.
Такие вот метаморфозы, уловленные на кончик пера, донёс нам ещё один волшебник-поэт из плеяды "серебряных".

ГОЛУБИНАЯ КНИГА
В младенчестве я слышал много раз
Полузабытый прадедов рассказ
О книге сокровенной... За рекою
Кровавый луч зари, бывало, чуть горит,
Уж спать пора, уж белой пеленою
С реки ползет туман и сердце леденит,
Уж бедный мир, забыв свои страданья,
Затихнул весь, и только вдалеке
Кузнечик, маленький работник мирозданья,
Все трудится, поет, не требуя вниманья,—
Один, на непонятном языке...
О тихий час, начало летней ночи!
Деревья в сумерках. И возле темных хат
Седые пахари, полузакрывши очи,
На бревнах еле слышно говорят.

И вижу я сквозь темноту ночную,
Когда огонь над трубкой вспыхнет вдруг,
То спутанную бороду седую,
То жилы выпуклые истомленных рук.
И слышу я знакомое сказанье,
Как правда кривду вызвала на бой,
Как одолела кривда, и крестьяне
С тех пор живут обижены судьбой.
Лишь далеко на океане-море,
На белом камне, посредине вод,
Сияет книга в золотом уборе,
Лучами упираясь в небосвод.
Та книга выпала из некой грозной тучи,
Все буквы в ней цветами проросли,
И в ней написана рукой судеб могучей
Вся правда сокровенная земли.
Но семь на ней повешено печатей,
И семь зверей ту книгу стерегут,
И велено до той поры молчать ей,
Пока печати в бездну не спадут.

А ночь горит над тихою землею,
Дрожащим светом залиты поля,
И высоко плывут над головою
Туманные ночные тополя.
Как сказка — мир. Сказания народа,
Их мудрость темная, но милая вдвойне,
Как эта древняя могучая природа,
С младенчества запали в душу мне...
Где ты, старик, рассказчик мой ночной?
Мечтал ли ты о правде трудовой
И верил ли в годину искупленья?
Не знаю я... Ты умер, наг и сир,
И над тобою, полные кипенья,
Давно шумят иные поколенья,
Угрюмый перестраивая мир.
1937

Николай ЗАБОЛОЦКИЙ. Меркнут знаки Зодиака.

Я не случайно поставил год написания этой чудной вещи. Именно за этот цикл и в первую очередь за это родовое откровение через год Николай будет отправлен в лагеря и вытащит его не без вреда для собственного положения Фадеев только в 1946-м году. Он уйдёт в переводы и славянскую историю литературы: его уникальный перевод "Слова о полку Игореве" взорвёт мир славянской словесности, даст ей новую жизнь и отравит проклятое бытие масонов вроде Лихачёва, тоже пытавшихся "переводить" "Слово...", в то время как его надо было ЧИТАТЬ!!!
Уже потом, вернувшись в поэзию после ареста Берии, Заболоцкого люто и открыто ненавидевшего (спасала только непонятная слабость к его поэзии Сталина, да заступничество Фадеева и Твардовского), Николай вернётся в поэзию потрясающими шедеврами "Не позволяй душе лениться", "Некрасивая девочка" и "Где-то в поле возле Магадана". Прочтите их: первая вещь провисела у меня над рабочим столом все годы студенчества и аспирантуры, а сейчас - в комнате у детей.
Схлестнувшись юнцом с "совестью нации" Лихачёвым по поводу его норманской теории, о чём писал здесь, я публично припомню ему травлю Заболоцкого и "Голубиной книги" и эта поскуда будет нашёптывать академику Ивахненко, моему научному руководителю по проблеммам искусственного интеллекта из института кибернетики АН УССР, о моей "невменяемости" на почве славянской истории и культуры.
И я, молодой наглец, на вопрос Алексея Григорьевича: "Ты выберешь, наконец, между кибернетикой и славянской "лирикой", - отвечу в далёком 76-м: "Выбирать прийдётся Вам, а лучше вообще не выбирать".
Вы, говённые демократы 90-х, можете представить, чтобы после такого уникальный академик и человек, создавший вместе с Глушковым Виктором Михайловичем и Амосовым Николаем Михайловичем целую научную школу, взял меня в соавторы по разработке алгоритма МГУА и лично рекомендовал военным морякам Севера внедрить некоторые мои " технические шалости": чистый теоретик он не очень жаловал прикладников, но для меня сделал исключение.
Вот такие воспоминания через десятилетия навевают шедевры Заболоцкого, чистого и светлого человека в истории славянской культуры и поэзии. Последнего "серебряного" из уникальной плеяды...

Осенний клен
Из С. Галкина

Осенний мир осмысленно устроен
И населен.
Войди в него и будь душой спокоен,
Как этот клен.

И если пыль на миг тебя покроет,
Не помертвей.
Пусть на заре листы твои умоет
Роса полей.

Когда ж гроза над миром разразится
И ураган,
Они заставят до земли склониться
Твой тонкий стан.

Но даже впав в смертельную истому
От этих мук,
Подобно древу осени простому,
Смолчи, мой друг.

Не забывай, что выпрямится снова,
Не искривлен,
Но умудрен от разума земного,
Осенний клен.

Николай ЗАБОЛОЦКИЙ

Сколько разных клёнов на Руси затронули поэты, а порой и музыканты: от хрестоматийного есенинского, буколистического Бунинского и до современного, исполняемого ансамблем "Лейся песня". Некрасив и не очень привлекателен по первому впечатлению клён Заболоцкого, как и его "Некрасивая девочка". И как глубоко запрятана тут истинная красота и мудрость. Для меня этот клён милее всех перечисленных, вместе взятых. Может это возраст?...

МОЖЖЕВЕЛОВЫЙ КУСТ
Я увидел во сне можжевеловый куст,
Я услышал вдали металлический хруст,
Аметистовых ягод услышал я звон,
И во сне, в тишине, мне понравился он.

Я почуял сквозь сон легкий запах смолы.
Отогнув невысокие эти стволы,
Я заметил во мраке древесных ветвей
Чуть живое подобье улыбки твоей.

Можжевеловый куст, можжевеловый куст,
Остывающий лепет изменчивых уст,
Легкий лепет, едва отдающий смолой,
Проколовший меня смертоносной иглой!

В золотых небесах за окошком моим
Облака проплывают одно за другим,
Облетевший мой садик безжизнен и пуст...
Да простит тебя бог, можжевеловый куст!

Николай Заболоцкий.

Читал вот для души и вдруг прямо потянуло можжевельничком, а за ним - воспоминаниями, связанными и с Гипербореей, и с иными местами русского Севера, где этого чудесного и так любимого мною душистого деревца-кустарника растёт во множестве. А поскольку люди в коментариях к "алмазной" миниатюре от меня потребовали продолжения "алмазной" темы из моих северных одиссей, что же, вернёмся к алмазам, везению и прочим необычным предметам, которые порой заставляют сердце читателя стукнуть чуть быстрее, чем положено по метроному бытия.
Мне очень часто везло на события и людей и я считал это нормой, пока воотчию не встретился с Великой флуктуацией везения воистину мистического. Валька Гуров...
Опясывая одну из таких одиссей вот тут, я не заострился на Вальке, полагая именно себя счастливым человеком, потому что... Да вы всё поймёте, но о Вальке надо обязательно...
Взять хариуса: на той же Печоре и её притоках он уже избалован геологами, нефтяниками и прочими буровиками и проходчиками изрядно: не то что в дикой Гиперборее, где случаются места, в которых человек не бывал лет по 5-10. Да и то, пройдёт лесная служба, подправит реперы, и снова - тишина на годы. А тут в большинстве мест даже на нижних притоках каждой этой чудной северной форельке мне приходилось кланяться... Я в первые дни, пока геофизики налаживали своё хозяйство в новом лагере был занят только в дежурства, а в остальное время приноравливался с удой к незнакомым для меня по повадкам рыбным местам, облавливая все коряги и ямки округи - любимые места "стоянок" хариуса. И довольно добычливо, с оттенком местной сенсации: после пары десятков рядовых рыбёшек выудил феномен на 1570 граммов при длине 51 см, хотя справочник начальника отряда уверял, что вес хариуса в Печоре достигает 1350 граммов и длины до 47 см. Три дня мы обсуждали, как известить о случившемся научное сообщество, и обсуждали бы ещё, если бы в лагерь не прилетел с очередным вертолётом Валька...
Среди геофизиков он был единственным "чистым" геологом, а легенды о его везучести гуляли от Тимана до Апатит. Мой прибор нашёл с десяток аномалий с заданной электрофизикой и магниткой, но шурфы, битые в коренную породу давали зеро. На меня косились, так как я ещё и камералку считал по своим замерам, я ярился... и превратился в заядлого рыбака, лишь бы не видеть этих косых взглядов, которые только полевая этика не позволяла превратить в забористый мат по поводу "науки". Кто знает, что такое молотить 4-5 метров до коренной, а потом ещё и в неё заглубляться, их поймёт. Прилёт Вальки и был связан с желанием разрубить этот гордиев узел, так глубоко и почти мистически верили в его фарт.
И он проявился сразу... на хариусах.
- Место под шурф определим завтра, а пока покажи мне ту ямку, где словил своего красавца.
Я только пожал плечами, полагая деликатность этого писаного красавца в шикарной экзотической бороде, в то время как мои молодые клочья... н-да. Деликатность, которую он, тридцатилетний таёжный волк мудро проявлял к почти мальчишке в связи с открытой обструкцией моего прибора и метода. Не знал Валя о гиперборейской закваске искателя-одиночки и характере, выработанном годами работы над собой. Но, дело прошлое, к ямке я его повёл под откровенные ухмылки геофизиков: сейчас будет интересно.
Ну что интересное мог показать их кумир на ямке два на два, которую я и сам не пропускал уже третий день в своих блужданиях с удой. А он показал... Это было серебристое чудо почти один в один вровень с моим (я в глубине душе полагал, что чуток поменьше), но когда он полез в карман штормовки и волшебно вынул универсальный рыбачий безменчик... одним словом, 1650 и 52: рекорд века продержался ровно три дня!
Под вечер, когда мы уже рылись в моих лентах, привязывая их данные к местности, он вышел "прогуляться до ветру", прихватив ружьё: в округе шалила россомаха - гнусная помесь гиены и медведя, но куда страшнее и той и другого по повадкам и коварству.
Нет, он не грохнул, как вы ожидаете, эту тварь, разорившую неделю назад нашу коптильню, хотя уже через минут пять после ухода в кусточки открыл пальбу преизрядную. Оказывается у него, сидящего на корточках со спущеными (пардон, дамы) портками, решил под носом прогуляться глухариный выводок, уже почти вставший на крыло, и он спокойно прихлопнул их вместе со здоровенным папашей - целых 4 штуки.
- Я бы больше взял, если бы не штаны, оправдывался он, явно понятия не имея, что наш и два два лёгких отряда по соседству, обслуживаемые одним вертолётом, не видали дичины уже месяц, со старых стоянок.
- Отправим им подарочек, - солидно изрёк Валя, всё оказывается знавший, как бы оправдываясь, что так много настрелял.
Мы снова уселись с ним за ленты самописцев, мои вычисления и данные авиаразведки малых высот. Он ползал по карте, сопел и что-то бубнил под нос, а потом глянул на меня с каким-то новым интересом.
- Ты сколько у нас?
- С мая и в гробу бы я видел ваше 2-е стратегическое управление, если бы вы так не платили за НИИ и ОКР: мне военные моряки столько не платили за внедрение, а уж про вашу общую геологию и нефтянку я молчу. А что?
- То есть, ты в геологии - ни бум-бум.
- Ага, - радостно подтвердил я, - и даже больше. А что?
- Прекрати эту еврейскую манеру - вопросом на вопрос. Наш Канторович так не делает, хоть еврей чистейших кровей.
- Потому и не делает, так делают жиды.
Валя с новым интересом уставился на меня.
- Есть разница?
- У вас ещё Персиц в главных геологах ходит, вот и сравни. Я ни того, ни другого в глаза не видел, но по их повадкам всё вижу насквозь: еврей и жид.
- Завтра обоих увидишь, - как-то рассеяно заметил он, разглядывая меня почти неприкрыто.
- С чего бы это? Серега (нач.отряда) с ними через Москву по рации общается, там они и мы им в упор не интересны, неудачники.
- Кстати, у него авральный сеанс во сколько?
В 22-00 и через Усть-Цильму.
- Ничего, там дальше передадут. Пойди-ка, дружок, да потихоньку скажи ему, чтобы чтобы Канторович выдвигался завтра утренним почтовиком в Печору: оттуда 2 часа на борту лёту к нам - пусть сейчас авралом Серёга всё передаст, да из палатки всех выпрет на время связи. Ещё Шеве в авиаотряд пусть передадут: в 12 примерно - готовность и пусть с нашей волны не слезает.
- А ты?
- Он снова уставился на меня своими синими брызгами и тут я сначала почувствовал, а потом и увидел, что этот детина волнуется как дитя.
- Это хорошо, что ты не геофизик и, тем более, не геолог.
- Ага, - легко согласился я, - в отместку разглядывая его почти бесцеремонно, как он меня давеча. - И что?
- Жид, - задумчиво протянул Валя, - по твоей же квалификации: вопросом на вопрос. А с виду - славянин.
Он явно на что-то решался, а я не торопил, хотя внутри уже разгоралось знакомое предчувствие удачи.
- Значит, не подгонял ничего даже во славу своего хвалёного прибора: не под что было подгонять.
- А было под что?
Он вздохнул и - как в омут:
- Под это!
И подтолкул ко мне карту со своими пометками.
- Ты физик-математик и всё увидишь, смотри...

Три часа назад поймал под Арзамасом роскошную грозу. Или она нас поймала. Налетела, как и положено, ниоткуда, с ясного неба, долго не собиралась и сразу обрушила все декорации своего буйного безумства: снопы молний в пол неба и громы всех оттенков: от трескучего и краткого как выстрел, до гулкого и басовитого, как глас Божий. За окном машины - местный потоп, а я вот приехал и спешу с вами поделиться. Моё мятое настроение вдруг взорвалось неземным восторгом. Я счастлив, счестлив!!! Сам не знаю, почему...

ГРОЗА
Содрогаясь от мук, пробежала
над миром зарница,
Тень от тучи легла, и слилась,
и смешалась с травой.
Все труднее дышать, в небе облачный вал
шевелится.
Низко стелется птица, пролетев
над моей головой.

Я люблю этот сумрак восторга, эту краткую
ночь вдохновенья,
Человеческий шорох травы, вещий холод
на темной руке,
Эту молнию мысли и медлительное
появленье
Первых дальних громов - первых слов
на родном языке.

Так из темной воды появляется
в мир светлоокая дева,
И стекает по телу,
замирая в восторге, вода,
Травы падают в обморок, и направо бегут
и налево
Увидавшие небо стада.

А она над водой, над просторами
круга земного,
Удивленная, смотрит в дивном блеске
своей наготы.
И, играя громами, в белом облаке
катится слово,
И сияющий дождь на счастливые рвется цветы.

Николай ЗАБОЛОЦКИЙ. "Меркнут знаки Зодиака"

Встретила, порадовала, встряхнула по хорошему. Пока наслаждался этим действом, буйства природы, проскальзывая мимо сознания всполохами и ливневыми потоками, творили в душе крупными мазками бытия некую картину иррациональных анимаций потаённых смыслов. Но вот сейчас расселся я при антракте грозовой мистерии, ноутбук на колени, спроворил себе, любимому, немалую бадейку чаю с травничком и лимоном. Тут оно и началось снова! Уже тут, в Лукоянове, догнала нас та гроза вдругорядь.
Хлестали по нервам, освежая восприятие окружающего буйства, мохнатые росчерки молний, а ожидаемый гром изумлял-таки своей сверхестественной самоуверенностью главного действующего лица, гласа Божьего. В моей встрёпанной беспокойным бытом и освежённой вспышками и раскатами душе рождалось что-то новое, масштабное, в круговерти текучки уступившее было место рутине дела и поступку, а теперь вот нет: ни в какую! К явлению этому отношусь я трепетно и серьёзно после той сумасшедшей грозы, перевернувшей всю жизнь мою.
Уж и окончилось andante грозы мягкой моросью на пылавшее возбуждением лицо в открытую створку окна, через которую я жадными глотками вдыхаю, пью послегрозовой коктейль изумительного лесного воздуха, напоённого чистотой и запахами умытой природы. И сердце тукает уже не так нетерпеливо и мысли уняли свой разбег, и страсти поулеглись, но откуда, зачем пришло ко мне, растревожило душу это предчувствие нового или крепко позабытого?! Взял Заболоцкого, да и сижу задумчиво, баюкаю своё изумлённое чувство. Ещё в прошлую грозу поразила внезапная мысль: не так ли является к нам любовь?

* * *
Во многом знании — немалая печаль,
Так говорил творец Экклезиаста.
Я вовсе не мудрец, но почему так часто
Мне жаль весь мир и человека жаль?

Природа хочет жить, и потому она
Миллионы зерен скармливает птицам,
Но из миллиона птиц к светилам и зарницам
Едва ли вырывается одна.

Вселенная шумит и просит красоты,
Кричат моря, обрызганные пеной,
Но на холмах земли, на кладбищах вселенной
Лишь избранные светятся цветы.

Я разве только я? Я — только краткий миг
Чужих существований. Боже правый,
Зачем ты создал мир, и милый и кровавый,
И дал мне ум, чтоб я его постиг!

Николай ЗАБОЛОЦКИЙ. Меркнут знаки Зодиака.

И тогда приходит одиночество. Плещется глаз нелепой слезой, прерывается дыхание и стучит в висках. К людям, друзьям, нельзя,...не надо, не стоит, потому что ты - зеркальное отражение того, что закручивают они в маленькие бурунчики мыслеформ, а на зеркало пенять с таких жалких мыслишек не выйдет - больно рожа крива. Я не зол, не презрителен, не судья вовсе, но зачем так мелки эти их мысли, как можно из целой вселенной, пронизанной архаической мудростью тысячелетий и магией красоты исторгнуть этот писк духовный, исполненный равнодушия и самолюбования. Так обобрать себя с спокойной гримасой довольства и уверенности, что впереди - вечность. Нет её там, она только что мелькнула за левым плечом и легкий холодок, вдруг кольнувший иголочкой сердце, разминул с ощущением сопричастности к чему-то иному, чего ты достоин по праву рождения. "Всё видеть, всё понять..."

Зеленый луч

Золотой светясь оправой
С синим морем наравне,
Дремлет город белоглавый,
Отраженный в глубине.

Он сложился из скопленья
Белой облачной гряды
Там, где солнце на мгновенье
Полыхает из воды.

Я отправлюсь в путь-дорогу,
В эти дальние края,
К белоглавому чертогу
Отыщу дорогу я.

Я открою все ворота
Этих облачных высот,
Заходящим оком кто-то
Луч зеленый мне метнет.

Луч, подобный изумруду,
Золотого счастья ключ —
Я его еще добуду,
Мой зеленый слабый луч.

Но бледнеют бастионы,
Башни падают вдали,
Угасает луч зеленый,
Отдаленный от земли.

Только тот, кто духом молод,
Телом жаден и могуч,
В белоглавый прянет город
И зеленый схватит луч!

Николай ЗАБОЛОЦКИЙ
Когда я впервые прочёл эту вещь, меня как током ударило. Именно такой луч здесь едва не свёл меня с ума. Потом я вспомнил, что Заболоцкий прошёл через лагеря и вполне мог видеть это северное сияние. Но это значит, что какое-то время он был в Гиперборее: в других местах вы такого цвета северного сияния не увидите. Ну а меня оно ещё неоднократно испытывало на прочность вместе с суровыми краями родной Гипербореи.

Когда вдали угаснет свет дневной
И в черной мгле, склоняющейся к хатам,
Все небо заиграет надо мной,
Как колоссальный движущийся атом,-

В который раз томит меня мечта,
Что где-то там, в другом углу вселенной,
Такой же сад, и та же темнота,
И те же звезды в красоте нетленной.

И может быть, какой-нибудь поэт
Стоит в саду и думает с тоскою,
Зачем его я на исходе лет
Своей мечтой туманной беспокою.

Николай ЗАБОЛОЦКИЙ

– Послушай, всё-таки мы поросята, – у Милы приступ раскаяния, – Аннушка и Колба не виноваты, что их зоология и химия нас не греет.
– Греть должны они, а не их предметы. Смотри, – Я поднимаю с земли прутик, бормочу под нос формулу и делаю скупой взмах. В воздухе появляется с тихим шипением правильный шестиугольник, потом ещё и ещё, а в вершинах чёрточки и буквы. – Что это?
– Бензольные ядра и радикалы, – Мила помолчала, – углеводород.
– А это? – снова взмах прутика.
– Руны, а точнее АР – Земля ариев, и РА – Солнце.
– Всевышний явил Золотое яйцо, из коего и вышел Род, явивший своим дыханием РА-Солнце. Вот так и случилось, что арии – и дети Солнца и первые земляне. Всё на Земле – дар Солнца. ДАР – для Земли. Арктида наша тоже. Случайность? Отнюдь! Углеводород, это динозавры, мамонты – копилка энергии солнца. Вся энергия на Земле – солнечного происхождения, но этой особенно много. И получилось, что теперь она почти вся в ареалах расселения и миграций ариев. В Арктиде арийская нефть и газ. Кир Великий из Персии (Арьянам, по-русски Иран – страна ариев) создал империю, наследники которой тоже живут нефтью ариев, потому что знали пути к ней. А вот у иудеев – шиш, одни камни. Кто ж им, отступникам, дар Солнца даст, если жрец Моисей бога РА предал?! Снова случай?! Древние энергией атома правили, а нефть ждала срока. Атланты захотели миром править, а не случилось – пульнули камешек с Ориона. Осколок того камня по сей день ищут. По преданию он ментальное поле усиливает и знание о будущем в прошлом хранит, а это и есть власть. Македонец армию бросил, когда о камне узнал в Египте – и на Север. Умер для мира в тридцать три, бессмертия не нашёл. Или оно в памяти? Давал камень власть, да не ту. Атланты вон вызвали потоп, а он и их унёс. Власть, та, что не от Бога – тот же потоп, Александр это здесь понял и от такой власти отказался. Это и есть величие – чужого не желать. Масоны Бокий, Чичерин и Феликс – жаждали, экспедиции слали. Гитлер слал…На Дон Гесса слал, следы арийской культуры, их знание искал, дающее особую власть над миром. Получил свой Потоп – кровавый.
– Аннушка и Колба должны знать и твердить про это, а они – бензол и диплодок. Отнесли свой предмет к вторичным. И теперь не греет? Это, лапушки, разъятие прежде Единого, видов которого – тьма. А способов только двенадцать, в Гиперборее их называли двенадцатью богами Сил, Воль, Могуществ. Это боги-пути. Но о них позже.
– Проблема экзистенциальная – под ногами власть для ариев, а кто-то камень для себя, для власти, ищет. А ту власть, что под ногами, местечковые и приберут и к остальному руки потянут. Вон сверхглубокую скважину на Кольском бурят, наших ищут, камень ищут, у них тоже знание. Только чёрное, как у атлантов. Это и будет конец света, а наши им разгуляться не дают, потому нас так учат. И не одних нас, и не только здесь. Так как?! Будем, солнышки мои, ключики к добру арийскому учиться подбирать, или опять, как поросята, – я ехидно глянул на Милу, – проигнорируем бедную Колбу, да и Аннушку заодно, с уроков их бегать продолжим.
– Дружочек, – девочки захлёбываются, перебивая друг друга, – да мы тебе за лапушек и солнышек все эти химии с ящерами – от корки до корки. И экзистенции…И «мажорам» мозги вправим.
– Ага, – я не скрываю, что доволен. – Всё поняли умницы, уловили суть! Впрочем, что это я?! Вы и подскажете, вы и покажете.
– Девчонкам особо, – добавил сердито, – через четверть века настоящую хранительницу очага днём с огнём…
– На вас, милые, надежда, – я отбросил в сторону прутик, приобнял притихших, как часто бывает в конце беседы, подружек, – помогите им… и мне.
– Да мы, мы! – Ну вот, глаза на мокром месте. – Бросишь ты нас скоро, уйдёшь к своим.
– Дурочки, – я губами нежно собираю солёную влагу с их ресниц, – вы и есть свои, такие свои, что дух захватывает и знобко даже: счастье такое неспроста, за него с нас ещё спросится.
– Ну и пусть, – успокоились глупышки, – ты только чаще вспоминай про нас.

ШАКАЛЫ

Среди черноморских предгорий,
На первой холмистой гряде,
Высокий стоит санаторий,
Купая ступени в воде.

Давно уже черным сапфиром
Склонился над ним небосклон,
Давно уж над дремлющим миром
Молчит ожерелье колонн.

Давно, утомившись от зноя,
Умолкли концерты цикад,
И люди в тиши и покое
Давно в санатории спят.

Лишь там, наверху, по оврагам,
Средь зарослей горной реки,
Полночным окутаны мраком,
Не гаснут всю ночь огоньки.

На всем полукружье залива,
То там появляясь, то тут,
И хищно они и трусливо
Мерцают, мигают, снуют.

Сперва боязливо и тонко,
Потом все слышней и слышней
С холмов верещанье ребенка
Доносится к миру людей.

И вот уже плачем и визгом
Наполнен небесный зенит.
Луна перламутровым диском
Испуганно в чащу глядит.

И видит: теснясь друг за другом
И мордочки к небу задрав,
Шакалы сидят полукругом
За темными листьями трав.

О чем они воют и плачут?
Кого проклиная, вопят?
Под ними у моря маячит
Колонн ослепительный ряд.

Там мир золотого сиянья,
Там жизнь, непонятная им...
Не эти ли светлые зданья
Клянут они воплем своим?

Но меркнет луна Черноморья,
И солнце встает в синеву,
И враз умолкают предгорья,
Туманом укутав траву.

И звери по краю потока
Трусливо бегут в тростники,
Где в каменных норах глубоко
Беснуются их двойники.

Николай ЗАБОЛОЦКИЙ

У "серебряных" на все случаи жизни есть примеры. Вот, казалось, Заболоцкий: что он мог тут провидеть, в дне сегодняшнем? Но он знал жизнь, прошёл через лагеря, хватанул от чеченов и от евреев: вот вам и сюжет. А как провидчески звучат эти вот строки:

И звери по краю потока
Трусливо бегут в тростники,
Где в каменных норах глубоко
Беснуются их двойники.

И кто там у нас сейчас в двойниках? Правильно, такие же шакалы в дорогих каменных норах на деньги русских пенсионеров. Да пусть простят меня "серебряные" сегодня и чистейший из них, Николай Заболоцкий. Но день сегодня знаменательный: только что мы праздновали Победу. И 23 февраля 1944-го года, накануне этого великого дня, этих шакалов за ночь по приказу Главного Воина вышвырнули в скотовозах в Северный Казахстан. С Праздниками, братья, тех, кого встречали в эти дни в 45-м, и наследников, особенно из прошедших чеченский ад!

ЛЕБЕДЬ В ЗООПАРКЕ

Сквозь летние сумерки парка
По краю искусственных вод
Красавица, дева, дикарка —
Высокая лебедь плывет.

Плывет белоснежное диво,
Животное, полное грез,
Колебля на лоне залива
Лиловые тени берез.

Головка ее шелковиста,
И мантия снега белей,
И дивные два аметиста
Мерцают в глазницах у ней.

И светлое льется сиянье;
Над белым изгибом спины,
И вся она как изваянье
Приподнятой к небу волны.

Скрежещут над парком трамвая,
Скрипит под машинами мост,
Истошно кричат попугаи,
Поджав перламутровый хвост.

И звери сидят в отдаленье,
Приделаны к выступам нор,
И смотрят фигуры оленьи
На воду сквозь тонкий забор.

И вся мировая столица,
Весь город, сверкающий наш,
Над маленьким парком теснится,
Этаж громоздя на этаж.

И слышит, как в сказочном мире
У самого края стены
Крылатое диво на лире
Поет нам о счастье весны.

Николай ЗАБОЛОЦКИЙ

И как же вечер "серебряный" без Заболоцкого оканчивать? Я тихо люблю это его мечтательное чудо. По ассоциации, наверное... У нас в Зеленограде прямо возле дома было озерцо с домиком в центре, в котором жила вольно пара лебедей. Эти великолепные красавцы подплывали к детворе за булочкой, ловили на радость всем малька и иногда издавали трубный глас. В полукилометре у фонтана был бассейнчик, в котором плавали настоящие золотые рыбки, а идти от лебедей к рыбкам надо было через лесок, где обильно водились белки. Постучит ребёнок орешек об орешек и белка безбоязненно является за подарком. Какие дети могли быть в такой среде сосуществования с природой и её красивейшими представителями?
Сейчас мы перестроились... не хочу об этом: лес вокруг всё так же хорош, а остальное вернётся. Только не я...

ДОЖДЬ
В тумане облачных развалин
Встречая утренний рассвет,
Он был почти нематериален
И в формы жизни не одет.

Зародыш, выкормленный тучей,
Он волновался, он кипел,
И вдруг, веселый и могучий,
Ударил в струны и запел.

И засияла вся дубрава
Молниеносным блеском слез,
И листья каждого сустава
Зашевелились у берез.

Натянут тысячами нитей
Меж хмурым небом и землей,
Ворвался он в поток событий,
Повиснув книзу головой.

Он падал издали, с наклоном
В седые скопища дубрав.
И вся земля могучим лоном
Его пила, затрепетав.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.

Скверная погода последних дней лишний раз заставила вспомнить, что бывают и другие дожди: в радость и боль , тоску и грозовой восторг, эфемерные как морось или туман и буйные как тропический разгул. Но вот такие унылые, холодные, полумёртвые... Прогневили мы Господа: даже полная луна является изредка в набрякших разрывах туч, чтобы напомнить - такой же проклятой ночью полной луны Он лежал в пеленах, приваленный огромным каменным диском в пещере накануне Своего чудесного Воскресения. Так будет же оно и нам на пути к истине...
Тιξ αποκυλισει ημιν τον λιθν εκ τηξ … Кто откатит нам камень (Мк.16.3) От гроба? От истины…
Надо только камень отвалить, кто готов прикоснуться к Истине?!

ПРИЗНАНИЕ
Зацелована, околдована,
С ветром в поле когда-то обвенчана,
Вся ты словно в оковы закована,
Драгоценная моя женщина!

Не веселая, не печальная,
Словно с темного неба сошедшая,
Ты и песнь моя обручальная,
И звезда моя сумашедшая.

Я склонюсь над твоими коленями,
Обниму их с неистовой силою,
И слезами и стихотвореньями
Обожгу тебя, горькую, милую.

Отвори мне лицо полуночное,
Дай войти в эти очи тяжелые,
В эти черные брови восточные,
В эти руки твои полуголые.

Что прибавится - не убавится,
Что не сбудется - позабудется...
Отчего же ты плачешь, красавица?
Или это мне только чудится?
1957

Николай ЗАБОЛОЦКИЙ

И снова знаковая дата: ещё не было даже московского кинофестиваля, а ходить разрешалось только "под ручку". И думать - так же... Это - "под ручку"?!
Я распевал этот шедевр в подлиннике студентом на совсем другую музыку. А потом явился в 1972 году в Москву Звездинский. Сначала с песней "Поручик Голицын", потом - новый "шедевр"! Он сейчас перед вами: сравните, абстрагируясь, с поэтическим подлинником.
Грустно: музыка на уровень текста не тянет, скорее спекулирует на нём. Есть в ней какая-то неуловимая горчинка, а ведь чище поэта, чем Заболоцкий, я лично не знаю. Разве что Северянин. И обязательно не раз порадую ещё вас его удивительными творениями. А пока наслаждайтесь подлинным словом и попыткой создать хорошим певцом Носковым вокруг него музыку и любовь...

МОЖЖЕВЕЛОВЫЙ КУСТ
Я увидел во сне можжевеловый куст,
Я услышал вдали металлический хруст,
Аметистовых ягод услышал я звон,
И во сне, в тишине, мне понравился он.

Я почуял сквозь сон легкий запах смолы.
Отогнув невысокие эти стволы,
Я заметил во мраке древесных ветвей
Чуть живое подобье улыбки твоей.

Можжевеловый куст, можжевеловый куст,
Остывающий лепет изменчивых уст,
Легкий лепет, едва отдающий смолой,
Проколовший меня смертоносной иглой!

В золотых небесах за окошком моим
Облака проплывают одно за другим,
Облетевший мой садик безжизнен и пуст...
Да простит тебя бог, можжевеловый куст!

Николай Заболоцкий.

Читал вот для души и вдруг прямо потянуло можжевельничком, а за ним - воспоминаниями, связанными и с Гипербореей, и с иными местами русского Севера, где этого чудесного и так любимого мною душистого деревца-кустарника растёт во множестве. А поскольку люди в коментариях к "алмазной" миниатюре от меня потребовали продолжения "алмазной" темы из моих северных одиссей, что же, вернёмся к алмазам, везению и прочим необычным предметам, которые порой заставляют сердце читателя стукнуть чуть быстрее, чем положено по метроному бытия.
Мне очень часто везло на события и людей и я считал это нормой, пока воотчию не встретился с Великой флуктуацией везения воистину мистического. Валька Гуров...
Опясывая одну из таких одиссей, я не заострился на Вальке, полагая именно себя счастливым человеком, потому что... Да вы всё поймёте, но о Вальке надо обязательно...
Взять хариуса: на той же Печоре и её притоках он уже избалован геологами, нефтяниками и прочими буровиками и проходчиками изрядно: не то что в дикой Гиперборее, где случаются места, в которых человек не бывал лет по 5-10. Да и то, пройдёт лесная служба, подправит реперы, и снова - тишина на годы. А тут в большинстве мест даже на нижних притоках каждой этой чудной северной форельке мне приходилось кланяться... Я в первые дни, пока геофизики налаживали своё хозяйство в новом лагере был занят только в дежурства, а в остальное время приноравливался с удой к незнакомым для меня по повадкам рыбным местам, облавливая все коряги и ямки округи - любимые места "стоянок" хариуса. И довольно добычливо, с оттенком местной сенсации: после пары десятков рядовых рыбёшек выудил феномен на 1570 граммов при длине 51 см, хотя справочник начальника отряда уверял, что вес хариуса в Печоре достигает 1350 граммов и длины до 47 см. Три дня мы обсуждали, как известить о случившемся научное сообщество, и обсуждали бы ещё, если бы в лагерь не прилетел с очередным вертолётом Валька...
Среди геофизиков он был единственным "чистым" геологом, а легенды о его везучести гуляли от Тимана до Апатит. Мой прибор нашёл с десяток аномалий с заданной электрофизикой и магниткой, но шурфы, битые в коренную породу давали зеро. На меня косились, так как я ещё и камералку считал по своим замерам, я ярился... и превратился в заядлого рыбака, лишь бы не видеть этих косых взглядов, которые только полевая этика не позволяла превратить в забористый мат по поводу "науки". Кто знает, что такое молотить 4-5 метров до коренной, а потом ещё и в неё заглубляться, их поймёт. Прилёт Вальки и был связан с желанием разрубить этот гордиев узел, так глубоко и почти мистически верили в его фарт.
И он проявился сразу... на хариусах.
- Место под шурф определим завтра, а пока покажи мне ту ямку, где словил своего красавца.
Я только пожал плечами, полагая деликатность этого писаного красавца в шикарной экзотической бороде, в то время как мои молодые клочья... н-да. Деликатность, которую он, тридцатилетний таёжный волк мудро проявлял к почти мальчишке в связи с открытой обструкцией моего прибора и метода. Не знал Валя о гиперборейской закваске искателя-одиночки и характере, выработанном годами работы над собой. Но, дело прошлое, к ямке я его повёл под откровенные ухмылки геофизиков: сейчас будет интересно.
Ну что интересное мог показать их кумир на ямке два на два, которую я и сам не пропускал уже третий день в своих блужданиях с удой. А он показал... Это было серебристое чудо почти один в один вровень с моим (я в глубине душе полагал, что чуток поменьше), но когда он полез в карман штормовки и волшебно вынул универсальный рыбачий безменчик... одним словом, 1650 и 52: рекорд века продержался ровно три дня!
Под вечер, когда мы уже рылись в моих лентах, привязывая их данные к местности, он вышел "прогуляться до ветру", прихватив ружьё: в округе шалила россомаха - гнусная помесь гиены и медведя, но куда страшнее и той и другого по повадкам и коварству.
Нет, он не грохнул, как вы ожидаете, эту тварь, разорившую неделю назад нашу коптильню, хотя уже через минут пять после ухода в кусточки открыл пальбу преизрядную. Оказывается у него, сидящего на корточках со спущеными (пардон, дамы) портками, решил под носом прогуляться глухариный выводок, уже почти вставший на крыло, и он спокойно прихлопнул их вместе со здоровенным папашей - целых 4 штуки.
- Я бы больше взял, если бы не штаны, оправдывался он, явно понятия не имея, что наш и два два лёгких отряда по соседству, обслуживаемые одним вертолётом, не видали дичины уже месяц, со старых стоянок.
- Отправим им подарочек, - солидно изрёк Валя, всё оказывается знавший, как бы оправдываясь, что так много настрелял.
Мы снова уселись с ним за ленты самописцев, мои вычисления и данные авиаразведки малых высот. Он ползал по карте, сопел и что-то бубнил под нос, а потом глянул на меня с каким-то новым интересом.
- Ты сколько у нас?
- С мая и в гробу бы я видел ваше 2-е стратегическое управление, если бы вы так не платили за НИИ и ОКР: мне военные моряки столько не платили за внедрение, а уж про вашу общую геологию и нефтянку я молчу. А что?
- То есть, ты в геологии - ни бум-бум.
- Ага, - радостно подтвердил я, - и даже больше. А что?
- Прекрати эту еврейскую манеру - вопросом на вопрос. Наш Канторович так не делает, хоть еврей чистейших кровей.
- Потому и не делает, так делают жиды.
Валя с новым интересом уставился на меня.
- Есть разница?
- У вас ещё Персиц в главных геологах ходит, вот и сравни. Я ни того, ни другого в глаза не видел, но по их повадкам всё вижу насквозь: еврей и жид.
- Завтра обоих увидишь, - как-то рассеяно заметил он, разглядывая меня почти неприкрыто.
- С чего бы это? Серега (нач.отряда) с ними через Москву по рации общается, там они и мы им в упор не интересны, неудачники.
- Кстати, у него авральный сеанс во сколько?
В 22-00 и через Усть-Цильму.
- Ничего, там дальше передадут. Пойди-ка, дружок, да потихоньку скажи ему, чтобы чтобы Канторович выдвигался завтра утренним почтовиком в Печору: оттуда 2 часа на борту лёту к нам - пусть сейчас авралом Серёга всё передаст, да из палатки всех выпрет на время связи. Ещё Шеве в авиаотряд пусть передадут: в 12 примерно - готовность и пусть с нашей волны не слезает.
- А ты?
- Он снова уставился на меня своими синими брызгами и тут я сначала почувствовал, а потом и увидел, что этот детина волнуется как дитя.
- Это хорошо, что ты не геофизик и, тем более, не геолог.
- Ага, - легко согласился я, - в отместку разглядывая его почти бесцеремонно, как он меня давеча. - И что?
- Жид, - задумчиво протянул Валя, - по твоей же квалификации: вопросом на вопрос. А с виду - славянин.
Он явно на что-то решался, а я не торопил, хотя внутри уже разгоралось знакомое предчувствие удачи.
- Значит, не подгонял ничего даже во славу своего хвалёного прибора: не под что было подгонять.
- А было под что?
Он вздохнул и - как в омут:
- Под это!
И подтолкул ко мне карту со своими пометками.
- Ты физик-математик и всё увидишь, смотри...

Когда вдали угаснет свет дневной
И в черной мгле, склоняющейся к хатам,
Все небо заиграет надо мной,
Как колоссальный движущийся атом,-

В который раз томит меня мечта,
Что где-то там, в другом углу вселенной,
Такой же сад, и та же темнота,
И те же звезды в красоте нетленной.

И может быть, какой-нибудь поэт
Стоит в саду и думает с тоскою,
Зачем его я на исходе лет
Своей мечтой туманной беспокою.

Николай ЗАБОЛОЦКИЙ

– Послушай, всё-таки мы поросята, – у Милы приступ раскаяния, – Аннушка и Колба не виноваты, что их зоология и химия нас не греет.
– Греть должны они, а не их предметы. Смотри, – Я поднимаю с земли прутик, бормочу под нос формулу и делаю скупой взмах. В воздухе появляется с тихим шипением правильный шестиугольник, потом ещё и ещё, а в вершинах чёрточки и буквы. – Что это?
– Бензольные ядра и радикалы, – Мила помолчала, – углеводород.
– А это? – снова взмах прутика.
– Руны, а точнее АР – Земля ариев, и РА – Солнце.
– Всевышний явил Золотое яйцо, из коего и вышел Род, явивший своим дыханием РА-Солнце. Вот так и случилось, что арии – и дети Солнца и первые земляне. Всё на Земле – дар Солнца. ДАР – для Земли. Арктида наша тоже. Случайность? Отнюдь! Углеводород, это динозавры, мамонты – копилка энергии солнца. Вся энергия на Земле – солнечного происхождения, но этой особенно много. И получилось, что теперь она почти вся в ареалах расселения и миграций ариев. В Арктиде арийская нефть и газ. Кир Великий из Персии (Арьянам, по-русски Иран – страна ариев) создал империю, наследники которой тоже живут нефтью ариев, потому что знали пути к ней. А вот у иудеев – шиш, одни камни. Кто ж им, отступникам, дар Солнца даст, если жрец Моисей бога РА предал?! Снова случай?! Древние энергией атома правили, а нефть ждала срока. Атланты захотели миром править, а не случилось – пульнули камешек с Ориона. Осколок того камня по сей день ищут. По преданию он ментальное поле усиливает и знание о будущем в прошлом хранит, а это и есть власть. Македонец армию бросил, когда о камне узнал в Египте – и на Север. Умер для мира в тридцать три, бессмертия не нашёл. Или оно в памяти? Давал камень власть, да не ту. Атланты вон вызвали потоп, а он и их унёс. Власть, та, что не от Бога – тот же потоп, Александр это здесь понял и от такой власти отказался. Это и есть величие – чужого не желать. Масоны Бокий, Чичерин и Феликс – жаждали, экспедиции слали. Гитлер слал…На Дон Гесса слал, следы арийской культуры, их знание искал, дающее особую власть над миром. Получил свой Потоп – кровавый.
– Аннушка и Колба должны знать и твердить про это, а они – бензол и диплодок. Отнесли свой предмет к вторичным. И теперь не греет? Это, лапушки, разъятие прежде Единого, видов которого – тьма. А способов только двенадцать, в Гиперборее их называли двенадцатью богами Сил, Воль, Могуществ. Это боги-пути. Но о них позже.
– Проблема экзистенциальная – под ногами власть для ариев, а кто-то камень для себя, для власти, ищет. А ту власть, что под ногами, местечковые и приберут и к остальному руки потянут. Вон сверхглубокую скважину на Кольском бурят, наших ищут, камень ищут, у них тоже знание. Только чёрное, как у атлантов. Это и будет конец света, а наши им разгуляться не дают, потому нас так учат. И не одних нас, и не только здесь. Так как?! Будем, солнышки мои, ключики к добру арийскому учиться подбирать, или опять, как поросята, – я ехидно глянул на Милу, – проигнорируем бедную Колбу, да и Аннушку заодно, с уроков их бегать продолжим.
– Дружочек, – девочки захлёбываются, перебивая друг друга, – да мы тебе за лапушек и солнышек все эти химии с ящерами – от корки до корки. И экзистенции…И «мажорам» мозги вправим.
– Ага, – я не скрываю, что доволен. – Всё поняли умницы, уловили суть! Впрочем, что это я?! Вы и подскажете, вы и покажете.
– Девчонкам особо, – добавил сердито, – через четверть века настоящую хранительницу очага днём с огнём…
– На вас, милые, надежда, – я отбросил в сторону прутик, приобнял притихших, как часто бывает в конце беседы, подружек, – помогите им… и мне.
– Да мы, мы! – Ну вот, глаза на мокром месте. – Бросишь ты нас скоро, уйдёшь к своим.
– Дурочки, – я губами нежно собираю солёную влагу с их ресниц, – вы и есть свои, такие свои, что дух захватывает и знобко даже: счастье такое неспроста, за него с нас ещё спросится.
– Ну и пусть, – успокоились глупышки, – ты только чаще вспоминай про нас.