ТИШИНЫ!

Тишины хочу, тишины...
Нервы, что ли, обожжены?
Тишины...
чтобы тень от сосны,
щекоча нас, перемещалась,
холодящая словно шалость,
вдоль спины, до мизинца ступни,
тишины...

звуки будто отключены.
Чем назвать твои брови с отливом?
Понимание -
молчаливо.
Тишины.

Звук запаздывает за светом.
Слишком часто мы рты разеваем.
Настоящее - неназываемо.
Надо жить ощущением, цветом.

Кожа тоже ведь человек,
с впечатленьями, голосами.
Для нее музыкально касанье,
как для слуха - поет соловей.

Как живется вам там, болтуны,
чай, опять кулуарный авралец?
горлопаны не наорались?
тишины...
Мы в другое погружены.
В ход природ неисповедимый,
И по едкому запаху дыма
Мы поймем, что идут чабаны.

Значит, вечер. Вскипают приварок.
Они курят, как тени тихи.
И из псов, как из зажигалок,
Светят тихие языки.

Андрей ВОЗНЕСЕНСКИЙ

Выбраться из "серебряных" на простор современной поэзии было для меня делом сложным, особенно после завываний Ахмадуллиной и шлёпанья мокрыми толстыми губами Рождественского, который к тому же ещё как-то очень вычурно картавил. А потом мой научный куратор по ТФ принёс к традиционному кофею, что заваривался по особому его рецепту и в сугубом ритуальном молчании распивался в его келье подопечными, розовенькую брошурку в осьмушку, которая оказалась "Мастера" Вознесенского...и о том, зачем я тут, мне напомнил изумительный аромат арабики прямо у меня меж книжицей и носом: у Лады кончилось терпение. Ещё хватким взглядом вынутого из другого измерения отщёлкнул я кадр на будущее: Эрик Васильевич в позе фавна любопытствующего. Он-то давно знал мои пристрастия и даже Пастернак, читаемый всеядным мценским дивам, не вменялся мне епитимьей за равнодушие к сюрре: я надевал наушники и погружался в мир Чюрлёниса и Шоссона. И вдруг Вознесенский, которого и сам-то он взял "полистать из любопытства". Пастернак всё же был из "серебряных", хоть и не "моих", а этот горлопан, уже обозваный, да не где-нибудь, а в Кремлёвском дворце за компанию с Евтушенко и Рождественским пидорасом САМИМ Хрущёвым, мне не мог понравиться,...а тут такая реакция. Я потом ещё напишу на его "Дубовый лист виолончельный" цикл, а пока извольте. Вот эта вещица довела меня тогда до столбняка...

* * *
Не отрекусь
от каждой строчки прошлой -
от самой безнадежной и продрогшей
из актрисуль.

Не откажусь
от жизни торопливой,
от детских неоправданных трамплинов
и от кощунств.

Не отступлюсь -
"Ни шагу! Не она ль за нами?"
Наверное, с заблудшими, лгунами...
Мой каждый куст!

В мой страшный час,
хотя и бредовая,
поэзия меня не предавала,
не отреклась.

Я жизнь мою
в исповедальне высказал.
Но на весь мир транслировалась исповедь.
Все признаю.

Толпа кликуш
ждет, хохоча, у двери:
"Кус его, кус!"
Все, что сказал, вздохнув, удостоверю.

Не отрекусь.

1961
Андрей ВОЗНЕСЕНСКИЙ. "Не отрекусь".
Избранная лирика.

Надо помнить: только что сняли Хрущёва, шел процесс над Синявским и Даниэлем, отказавшимися работать в субботу евреями из религиозных соображений, а параллельно - дело шпиона Пеньковского, укравшего и передавшего США кубический сантиметр топлива, без которого американские ракеты наворачивались одна за другой.
Только что отошёл в прошлое карибский кризис - 5 минут до ядерной войны. Бульдозеры снесли у Манежа выставку художников-авангардистов, которые рассядутся вскоре на Арбате, а в театре на Таганке ставились "Антимиры". Их ставил агент ГБ Любимов, а Вознесенский, зная это, устроил коллективное письмо в защиту Булгакова, когда все любимовы и церетели защищали Солженицына. И письмо сработало: "Октябрь" и "Москва" напечатали, хоть и здорово порезаную, "Мастер и Маргарита". А Андрей в это время уже воевал за Пастернака и Бунина, не забывая каждый год выпускать по сборнику. Такая вот эпоха тоталетаризма...

А так поют сейчас арию из "Юноны и Авось Гварцтели и Дюжев. Не стареют слова...

Не исчезай...

Не исчезай на тысячу лет,
не исчезай на какие-то полчаса...
Вернешься Ты через тысячу лет,
но все горит
Твоя свеча.

Не исчезай из жизни моей,
не исчезай сгоряча или невзначай.
Исчезнут все.
Только Ты не из их числа.
Будь из всех исключением,
не исчезай.
В нас вовек
не исчезнет наш звездный час,
самолет,
где летим мы с тобой вдвоем,
мы летим, мы летим,
мы все летим,
пристегнувшись одним ремнем,—
вне времен,—
дремлешь Ты на плече моем,
и, как огонь,
чуть просвечивает ладонь Твоя. Твоя ладонь.,

Не исчезай
из жизни моей.
Не исчезай невзначай или сгоряча.
Есть тысячи ламп.
И в каждой есть тысячи свеч,
но мне нужна
Твоя свеча.

Не исчезай в нас, Чистота,
не исчезай, даже если подступит край.
Ведь все равно, даже если исчезну сам,
я исчезнуть Тебе не дам.
Не исчезай.

Андрей ВОЗНЕСЕНСКИЙ

В то памятное лето на Сенеже затронули мы и тему других, не моих, музыкальных опусов на его творения. Без Таривердиева - куда же? Андрей знал, как обокрал меня председатель жюри фестиваля "Музыкальная весна в Москве", финалистом которого наш ансамбль "Дожди" стал с моей рок-оперой "Мастера" на его, Андрея, слова-либретто. Через год обрывки украденного распевал его (Таривердиева) дуэт Беседина-Тараненко и получил премию "Ленинского комсомола". Андрей горячился, что для него, добрейшего интеллигента, было совершенно не свойственно. "Он слон толстокожий, он бы не почувствовал и сотой доли того, что ты показал в зачине даже, а "Их было семеро..." для его южного менталитета озвучить, всё равно, что тебе на зурне сыграть." Андрей фыркнул как кот и ехидно пропел: "Меня Броневицкий уродовал, под Эдиту салон стряпал, Тухманов жевал не сжевал, ты, наглец молодой, испортить не смог. А этот плагиатор - легко: изуродовал, сжевал, испортил. Пока-а-алечил," - от волнения Андрей даже закикаться начал. - "И я чувствую, не отвяжется так просто. Я "Ленкому" свою "Давыдов и Хвастов" отдал, там "Аракс", вот и пусть потягается!" - Андрей хитро улыбнулся: "Ты его больше рядом со мной не услышишь." Ошибся, услышал... Но не будем, стихи-то изумительны, как молитва, как клятва, как заклинание...

Вознесенский Андрей

Исповедь

Ну что тебе надо еще от меня?
Чугунна ограда. Улыбка темна.
Я музыка горя, ты музыка лада,
ты яблоко ада, да не про меня!

На всех континентах твои имена
прославил. Такие отгрохал лампады!
Ты музыка счастья, я нота разлада.
Ну что тебе надо еще от меня?

Смеялась: "Ты ангел?" - я лгал, как змея.
Сказала: "Будь смел" - не вылазил из спален.
Сказала: "Будь первым" - я стал гениален,
ну что тебе надо еще от меня?

Исчерпана плата до смертного дня.
Последний горит под твоим снегопадом.
Был музыкой чуда, стал музыкой яда,
ну что тебе надо еще от меня?

Но и под лопатой спою, не виня:
"Пусть я удобренье для божьего сада,
ты - музыка чуда, но больше не надо!
Ты случай досады. Играй без меня".

И вздрогнули складни, как створки окна.
И вышла усталая и без наряда.
Сказала: "Люблю тебя. Больше нет сладу.
Ну что тебе надо еще от меня?"

Когда-то я нахально написал на его стихи рок-оперу "Дубовый лист виолончельный" для нашего студенческого ансамбля. Кое-что поём при встречах до сих пор. Но никогда уже Андрей Андреевич не скажет в своей мягкой манере: "А вот тут, тут вы не форсируете? Я тут крещендо услышал, а у меня его, по-моему, нет". Никогда...Кажется, к таким людям это не применимо, да так оно и есть. Беседую же я с Волошиным?! Просто время ещё не смирило меня с тем, что нет больше в нашем мире Андрея Андреевича.

ПРАВИЛА ПОВЕДЕНИЯ ЗА СТОЛОМ

Уважьте пальцы пирогом,
в солонку курицу макая,
но умоляю об одном -
не трожьте музыку руками!

Нашарьте огурец со дна
и стан справасидящей дамы,
даже под током провода -
но музыку нельзя руками.

Она с душою наравне.
Берите трешницы с рублями,
но даже вымытыми не
хватайте музыку руками.

И прогрессист и супостат,
мы материалисты с вами,
но музыка - иной субстант,
где не губами, а устами...

Руками ешьте даже суп,
но с музыкой - беда такая!
Чтоб вам не оторвало рук,
не трожьте музыку руками.

Андрей ВОЗНЕСЕНСКИЙ. Не отрекусь.

Н-да... Мы скинулись со стипендий на только что вышедший "Путь в аббатство" Битлз (150-рэ) и уединились к Коркину, у которого была в общаге единственная стереосистема. Он уже был у нас басистом-виртуозом, единственным безголосым басистом на всю приличную музыкальную бит-Москву. А вот с женским полом ему везло фантастически: самые красивые дуры доставались ему, а мучиться приходилось нам. Он пытался этот ум мистический всё же отыскать, хоть немножко, чисто для общения за пределами "хо-хо" и "парниша", а мы были молоды и не видели смысла помогать ему в этой безнадёге. Но притащить такую куклу на "Abbе Roаd"!
Вы помните то место а капел, когда словно небесный хор из актета (напомню,пели только Пол, Джон и ещё Харисон фальцет), льётся с небес и дыхание вдруг становится ненужным, всё вокруг теряет смысл, цвет и очертания, кроме этой троицы вчетвером. А этой молодой жеребице понадобился шоколад, и она тут же его стала с треском разворачивать.
Юра уменьшился вдвое, а я, чуть не сделав царапину на драгоценном виниловом пласте, остановил всё это очарование и, подражая Вознесенскому, т.е. чуть подвывая и время от времени стукая себя воображаемой записной книжкой по бедру в акцентированных разворотах смысла и размера, вот это милой деточке и прочёл. Юру я в этот раз решил не жалеть, а вышло очень смешно и мило. Детка решила, что это её, леди, так развлекают, и дала мне почувствовать вкус шоколада липким поцелуем, чтобы подразнить Юру. Что?Разумеется, она была блондинка...

ТИШИНЫ!

Тишины хочу, тишины...
Нервы, что ли, обожжены?
Тишины...
чтобы тень от сосны,
щекоча нас, перемещалась,
холодящая словно шалость,
вдоль спины, до мизинца ступни,
тишины...

звуки будто отключены.
Чем назвать твои брови с отливом?
Понимание -
молчаливо.
Тишины.

Звук запаздывает за светом.
Слишком часто мы рты разеваем.
Настоящее - неназываемо.
Надо жить ощущением, цветом.

Кожа тоже ведь человек,
с впечатленьями, голосами.
Для нее музыкально касанье,
как для слуха - поет соловей.

Как живется вам там, болтуны,
чай, опять кулуарный авралец?
горлопаны не наорались?
тишины...
Мы в другое погружены.
В ход природ неисповедимый,
И по едкому запаху дыма
Мы поймем, что идут чабаны.

Значит, вечер. Вскипают приварок.
Они курят, как тени тихи.
И из псов, как из зажигалок,
Светят тихие языки.

Андрей ВОЗНЕСЕНСКИЙ

Выбраться из "серебряных" на простор современной поэзии было для меня делом сложным, особенно после завываний Ахмадуллиной и шлёпанья мокрыми толстыми губами Рождественского, который к тому же ещё как-то очень вычурно картавил. А потом мой научный куратор по ТФ принёс к традиционному кофею, что заваривался по особому его рецепту и в сугубом ритуальном молчании распивался в его келье подопечными, розовенькую брошурку в осьмушку, которая оказалась "Мастера" Вознесенского...и о том, зачем я тут, мне напомнил изумительный аромат арабики прямо у меня меж книжицей и носом: у Лады уже кончилось терпение. Ещё хватким взглядом вынутого из другого измерения отщёлкнул я кадр на будущее: Эрик Васильевич в позе фавна любопытствующего. Он-то давно знал мои пристрастия и даже Пастернак, читаемый всеядным мценским дивам, не вменялся мне епитимьей за равнодушие к советской сюрре: я надевал наушники и погружался в мир Чюрлёниса и Шоссона. И вдруг феерический Вознесенский, которого и сам-то он взял "полистать из любопытства". Пастернак, блогословивший Андрея в 14-ть лет, всё же был из "серебряных", хоть и не "моих", а этот горлопан, уже обозваный, да ещё не где-нибудь, а в Кремлёвском дворце за компанию с Евтушенко и Рождественским пидорасом САМИМ Хрущёвым, мне не мог понравиться,... а тут такая реакция. Я потом ещё напишу на его "Дубовый лист виолончельный" цикл, а пока извольте. Вот эта вещица довела меня тогда до столбняка...

Над лодкой перевернутою, ночью,
над днищем аллюминьевым туга,
гимнастка, изгибая позвоночник,
изображает ручку утюга!

В сияньи моря северно-янтарном
хохочет, в днище впаяна, дыша,
кусачка, полукровочка, кентаврка,
ох, полулодка и полудитя...

Полуморская-полугородская,
в ней полуполоумнейший расчет,
полутоскует — как полуласкает,
полуутопит — как полуспасет.

Сейчас она стремглав перевернется.
Полузвереныш, уплывет — вернется,
по пальцы утопая в бережок...
Ужо тебе, оживший утюжок!

Андрей ВОЗНЕСЕНСКИЙ

А вот и обещаный Вознесенский сам посебе, архитектор с своей невероятной архитектурой строф, сумевший не сползти в футуристические изыски хулиганов 20-х, хоть и отдавал их творчеству справедливые реверансы. Вознесенский в своих открытиях давно обогнал великие 20-е годы русского футуризма. Он открыл стих-вихрь. И его оппонент на всю жизнь, помирившийся с ним только перед смертью Андрея - гений Евтушенко - сразу распознал в нём соперника-конкурента на всю жизнь. Не так щедры були душой пост-"серебряные" как талантом. И уж конечно до трепетных отношений меж собой в склочной советской литературе дело доходило только у великих, начинавших в досоветское время. Но вот талант... Да вы сами почитайте...

КНИЖНЫЙ БУМ

Попробуйте купить Ахматову.
Вам букинисты объяснят,
что чёрный том её агатовый
куда дороже, чем агат.

И многие не потому ли —
как к отпущению грехов —
стоят в почётном карауле
за томиком её стихов?

«Прибавьте тиражи журналам», —
мы молимся книгобогам,
прибавьте тиражи желаньям
и журавлям!

Всё реже в небесах бензинных
услышишь журавлиный зов.
Всё монолитней в магазинах
сплошной Массивий Муравлёв.

Страна поэтами богата,
но должен инженер копить
в размере чуть ли не зарплаты,
чтобы Ахматову купить.

Страною заново открыты
те, кто писали «для элит».
Есть всенародная элита.
Она за книгами стоит

Андрей ВОЗНЕСЕНСКИЙ

А вот как выглядит перекличка "серебряных" и их учеников. Вознесенский родился в тридцать третьем, в разгар первой "гражданской смерти" Ахматовой, но воспитывался на Цветаевой и Мендельштаме, Гумилёве и Брюсове, Заболоцком и Всеволоде Иванове. А во времена третьего пришествия Ахматовой это был уже сложившийся, всемирно-известный поэт, прошедший вместе с Евтушенко и Рождественским разнос Кремля и "п...дорасов" от Хрущёва, вышвырнувших троицу в Братск, бешеный успех на стадионах США и в Метрополитен-Гардене. На его стихи уже писал тогдашний мэтр Броневицкий для Пьехи и Таривердиев для Бесединой с Тараненко, пробовал силы бросивший пить Паулс, а он, едва снова не впавший снова в немилость после постановки на Таганке его "Антимиров", пишет после смерти Ахматовой вот этот жизнеутверждающий и вызывающий поэтический некролог. Андрей достойно принял эстафету, я уже выставлял его тут и ещё выставлю много, потому что был с ним лично знаком и он на Сенеже терпеливо слушал отрывки из моей рок-оперы на его слова из "Мастеров" и "Дубовый лист виолончельный". "Серебряные" создали творческий задел на несколько поколений...

ВАЛЬС ПРИ СВЕЧАХ
Любите при свечах,
танцуйте до гудка,
живите - при сейчас,
любите - при когда?

Ребята - при часах,
девчата при серьгах,
живите - при сейчас,
любите - при Всегда,

прически - на плечах,
щека у свитерка,
начните - при сейчас,
очнитесь - при всегда.

Цари? Ищи-свищи!
Дворцы сминаемы.
А плечи все свежи
и несменяемы.

Когда? При царстве чьем?
Не ерунда важна,
а важно, что пришел.
Что ты в глазах влажна.

Зеленые в ночах
такси без седока...
Залетные на час,
останьтесь навсегда...

Андрей ВОЗНЕСЕНСКИЙ. "Не отрекусь".

Как хорош Броневицкий в инструменталке: я его "Великаны и гномы" на экзамене играл, а потом в лицее, в те безумные вечера. Но Вознесенского ему бы лучше не трогать...

ПРАВИЛА ПОВЕДЕНИЯ ЗА СТОЛОМ

Уважьте пальцы пирогом,
в солонку курицу макая,
но умоляю об одном -
не трожьте музыку руками!

Нашарьте огурец со дна
и стан справасидящей дамы,
даже под током провода -
но музыку нельзя руками.

Она с душою наравне.
Берите трешницы с рублями,
но даже вымытыми не
хватайте музыку руками.

И прогрессист и супостат,
мы материалисты с вами,
но музыка - иной субстант,
где не губами, а устами...

Руками ешьте даже суп,
но с музыкой - беда такая!
Чтоб вам не оторвало рук,
не трожьте музыку руками.

Андрей Вознесенский. Не отрекусь.

Н-да... Мы быстро скинулись со стипендий на только что вышедший "Путь в аббатство" Битлз (150-рэ) и уединились к Коркину, у которого была в общаге единственная стереосистема. Он уже был у нас басистом-виртуозом, единственным безголосым басистом на всю приличную музыкальную бит-Москву. А вот с женским полом ему везло фантастически: самые красивые дуры доставались ему, а мучиться приходилось нам. Он пытался этот ум мистический всё же отыскать, хоть немножко, чисто для общения за пределами "хо-хо" и "парниша", а мы были молоды и не видели смысла помогать ему в этой безнадёге. Но притащить такую куклу на "Abbе Roаd"!
Вы помните то место а капел, когда словно небесный хор из актета (напомню,пели только Пол, Джон и ещё Харисон фальцет), льётся с небес и дыхание вдруг становится ненужным, всё вокруг теряет смысл, цвет и очертания, кроме этой троицы вчетвером. А этой молодой жеребице понадобился шоколад, и она тут же его стала с треском разворачивать.
Юра уменьшился вдвое, а я, чуть не сделав царапину на драгоценном виниловом пласте, остановил всё это очарование и, подражая Вознесенскому, т.е. чуть подвывая и время от времени стукая себя воображаемой записной книжкой по бедру в акцентированных разворотах смысла и размера, вот это милой деточке и прочёл. Юру я в этот раз решил не жалеть, а вышло очень смешно и мило. Детка решила, что это её, леди, так развлекают, и дала мне почувствовать вкус шоколада липким поцелуем, чтобы подразнить Юру. Что?Разумеется, она была блондинка...

Вознесенский Андрей

Исповедь

Ну что тебе надо еще от меня?
Чугунна ограда. Улыбка темна.
Я музыка горя, ты музыка лада,
ты яблоко ада, да не про меня!

На всех континентах твои имена
прославил. Такие отгрохал лампады!
Ты музыка счастья, я нота разлада.
Ну что тебе надо еще от меня?

Смеялась: "Ты ангел?" - я лгал, как змея.
Сказала: "Будь смел" - не вылазил из спален.
Сказала: "Будь первым" - я стал гениален,
ну что тебе надо еще от меня?

Исчерпана плата до смертного дня.
Последний горит под твоим снегопадом.
Был музыкой чуда, стал музыкой яда,
ну что тебе надо еще от меня?

Но и под лопатой спою, не виня:
"Пусть я удобренье для божьего сада,
ты - музыка чуда, но больше не надо!
Ты случай досады. Играй без меня".

И вздрогнули складни, как створки окна.
И вышла усталая и без наряда.
Сказала: "Люблю тебя. Больше нет сладу.
Ну что тебе надо еще от меня?"

Когда-то нахально написал на его ранние стихи рок-оперу "Дубовый лист виолончельный" для нашего студенческого ансамбля. Кое-что поём при встречах до сих пор. Но никогда уже Андрей Андреевич не скажет в своей мягкой манере: "А вот тут, тут вы не форсируете? Я тут крещендо услышал, а у меня его, по-моему, нет". Никогда...Кажется, к таким людям это не применимо, да так оно и есть. Беседую же я с Волошиным?! Просто время ещё не смирило меня с тем, что нет больше в нашем мире Андрея.

21:55, 1 июня 2010

Потрогав будущее

Написав массу стихов на злобу дня и уделив много внимания вещам, о некоторых из которых сегодня можно прочесть лишь в учебниках истории, ушедший 1 июня Андрей Вознесенский, тем не менее, не стал заложником этой публицистичности. Пожар в Архитектурном институте, гонконгский грипп, шагавший по планете в конце 1960-х, и даже открытие безымянной советской ГЭС – все это навсегда останется актуальным именно потому, что эти явления описал поэт. Подробнее…

все новости

Вознесенский написал "антимиры" в 61-м, а уже через год Никита Хрущёв вызвал его, Рождественского и Евтушенко в Кремль и орал там матом: "Эти пидарасы должны через неделю строить плотину!" Сейчас Андрей Андреевич любой кремляди вправе сказать: "Идите, пидорасы, и чините плотины, которые мы строили". Это им, игравшим в 60-е в плюрализм и свободу, читающим под одеялом мерзость вроде "Ивана Денисовича" или "Еврейского кладбища" Бродского посвятил он свой зачин к "Мастерам", который глубоким басом-речетативом под музыку разгорающейся рок-оперы "Мастера", проговаривал Якушин, умевший при случае петь чистейшим меццо-сопрано, да не пидорским, а - настоящим. Вот это посвящение.

Графоманы Москвы
Меня судите строго,
Но крадёте мои
Беспардонные строки

Вы, конечно, чисты
От ненужностей ложных
Ваши ядра пусты
Точно кольца от ножниц

Засвищу с высоты
Из Владимирской пустоши
Бесполезные рты
Разевайте и - слушайте!

Андрей ВОЗНЕСЕНСКИЙ, "Не отрекусь"

* * *
Не отрекусь
от каждой строчки прошлой -
от самой безнадежной и продрогшей
из актрисуль.

Не откажусь
от жизни торопливой,
от детских неоправданных трамплинов
и от кощунств.

Не отступлюсь -
"Ни шагу! Не она ль за нами?"
Наверное, с заблудшими, лгунами...
Мой каждый куст!

В мой страшный час,
хотя и бредовая,
поэзия меня не предавала,
не отреклась.

Я жизнь мою
в исповедальне высказал.
Но на весь мир транслировалась исповедь.
Все признаю.

Толпа кликуш
ждет, хохоча, у двери:
"Кус его, кус!"
Все, что сказал, вздохнув, удостоверю.

Не отрекусь.

1961
Андрей Вознесенский. "Не отрекусь".
Избранная лирика.

Надо помнить: только что сняли Хрущёва, шел процесс над Синявским и Даниэлем, отказавшимися работать в субботу евреями из религиозных соображений, а параллельно - дело шпиона Пеньковского, укравшего и передавшего США кубический сантиметр топлива, без которого американские ракеты наворачивались одна за другой.
Только что отошёл в прошлое карибский кризис - 5 минут до ядерной войны. Бульдозеры снесли у Манежа выставку художников-авангардистов, которые рассядутся вскоре на Арбате, а в театре на Таганке ставились "Антимиры". Их ставил агент ГБ Любимов, а Вознесенский, зная это, устроил коллективное письмо в защиту Булгакова, когда все любимовы и церетели защищали Солженицына. И письмо сработало: "Октябрь" и "Москва" напечатали, хоть и здорово порезаную, "Мастер и Маргарита". А Андрей в это время уже воевал за Пастернака и Бунина, не забывая каждый год выпускать по сборнику. Такая вот эпоха тоталетаризма...

А так поют сейчас арию из "Юноны и Авось Гварцтели и Дюжев. Не стареют слова...

Не исчезай...

Не исчезай на тысячу лет,
не исчезай на какие-то полчаса...
Вернешься Ты через тысячу лет,
но все горит
Твоя свеча.

Не исчезай из жизни моей,
не исчезай сгоряча или невзначай.
Исчезнут все.
Только Ты не из их числа.
Будь из всех исключением,
не исчезай.
В нас вовек
не исчезнет наш звездный час,
самолет,
где летим мы с тобой вдвоем,
мы летим, мы летим,
мы все летим,
пристегнувшись одним ремнем,—
вне времен,—
дремлешь Ты на плече моем,
и, как огонь,
чуть просвечивает ладонь Твоя. Твоя ладонь.,

Не исчезай
из жизни моей.
Не исчезай невзначай или сгоряча.
Есть тысячи ламп.
И в каждой есть тысячи свеч,
но мне нужна
Твоя свеча.

Не исчезай в нас, Чистота,
не исчезай, даже если подступит край.
Ведь все равно, даже если исчезну сам,
я исчезнуть Тебе не дам.
Не исчезай.

Андрей ВОЗНЕСЕНСКИЙ

В то памятное лето на Сенеже затронули мы и тему других, не моих, музыкальных опусов на его творения. Без Таривердиева - куда же? Андрей знал, как обокрал меня председатель жюри фестиваля "Музыкальная весна в Москве", финалистом которого наш ансамбль "Дожди" стал с моей рок-оперой "Мастера" на его, Андрея, слова-либретто. Через год обрывки украденного распевал его (Таривердиева) дуэт Беседина-Тараненко и получил премию "Ленинского комсомола". Андрей горячился, что для него, добрейшего интеллигента, было совершенно не свойственно. "Он слон толстокожий, он бы не почувствовал и сотой доли того, что ты показал в зачине даже, а "Их было семеро..." для его южного менталитета озвучить, всё равно, что тебе на зурне сыграть." Андрей фыркнул как кот и ехидно пропел: "Меня Броневицкий уродовал, под Эдиту салон стряпал, Тухманов жевал не сжевал, ты, наглец молодой, испортить не смог. А этот - легко: изуродовал, сжевал, испортил. Пока-а-алечил," - от волнения Андрей даже закикаться начал. - "И я чувствую, не отвяжется так просто. Я "Ленкому" свою "Давыдов и Хвастов" отдал, там "Аракс", вот и пусть потягается!" - Андрей хитро улыбнулся: "Ты его больше рядом со мной не услышишь." Ошибся, услышал... Но не будем, стихи-то изумительны, как молитва, как клятва, как заклинание...

Дьявольский талант Жана Рено - и сверкнула нешлифованным алмазом Натали Портман. Её резво принялись шлифовать те, кто не способен отличить жрачку от "Завтрака" Сезанна. Внешние данные и профессиональные задатки Наташи позволяли ей вытаскивать вирзо, но "Черный лебедь" замахнулся на "высокий штиль" где кроме умненькой Натали им и не пахло.

"Невыносимо, невыносимо,
Лицо в сиденьях, пропахших псиной".

Так писал Анрей Вознесенский о Мерлин Монро. Я боюсь за Наташу Портман.

ВАЛЬС ПРИ СВЕЧАХ
Любите при свечах,
танцуйте до гудка,
живите - при сейчас,
любите - при когда?

Ребята - при часах,
девчата при серьгах,
живите - при сейчас,
любите - при Всегда,

прически - на плечах,
щека у свитерка,
начните - при сейчас,
очнитесь - при всегда.

Цари? Ищи-свищи!
Дворцы сминаемы.
А плечи все свежи
и несменяемы.

Когда? При царстве чьем?
Не ерунда важна,
а важно, что пришел.
Что ты в глазах влажна.

Зеленые в ночах
такси без седока...
Залетные на час,
останьтесь навсегда...

Андрей ВОЗНЕСЕНСКИЙ. "Не отрекусь".

Как хорош Броневицкий в инструменталке: я его "Великаны и гномы" на экзамене играл, а потом в лицее, в те безумные вечера. Но Вознесенского ему бы лучше не трогать...

АНТИМИРЫ
Живет у нас сосед Букашкин,
в кальсонах цвета промокашки.
Но, как воздушные шары,
над ним горят
Антимиры!

И в них магический, как демон,
Вселенной правит, возлежит
Антибукашкин, академик
и щупает Лоллобриджид.

Но грезятся Антибукашкину
виденья цвета промокашки.

Да здравствуют Антимиры!
Фантасты - посреди муры.
Без глупых не было бы умных,
оазисов - без Каракумов.

Нет женщин - есть антимужчины,
в лесах ревут антимашины.
Есть соль земли. Есть сор земли.
Но сохнет сокол без змеи.

Люблю я критиков моих.
На шее одного из них,
благоуханна и гола,
сияет антиголова!..

...Я сплю с окошками открытыми,
а где-то свищет звездопад,
и небоскребы сталактитами
на брюхе глобуса висят.

И подо мной вниз головой,
вонзившись вилкой в шар земной,
беспечный, милый мотылек,
живешь ты, мой антимирок!

Зачем среди ночной поры
встречаются антимиры?

Зачем они вдвоем сидят
и в телевизоры глядят?

Им не понять и пары фраз.
Их первый раз - последний раз!

Сидят, забывши про бонтон,
ведь будут мучиться потом!
И уши красные горят,
как будто бабочки сидят...

...Знакомый лектор мне вчера
сказал: "Антимиры? Мура!"

Я сплю, ворочаюсь спросонок,
наверно, прав научный хмырь.

Мой кот, как радиоприемник,
зеленым глазом ловит мир.
1961

Андрей Вознесенский. "Не отрекусь."
Избранная лирика.

Тут один из моих читателей задал вопрос: зачем я цитирую стихи эпохи застоя. Мне трудно отвечать внятно, когда меня бьют кувалдой по голове.
Вознесенский написал "антимиры" в 61-м, а уже через год Никита Хрущёв вызвал его, Рождественского и Евтушенко в Кремль и орал там матом: "Эти пидарасы должны через неделю строить плотину!" Евтушенко не только строил, но уже написал через год "Братскую ГЭС" и прекрасный цикл любовной сибириады. Рождественский стал песенником, а Вознесенский по приглашению нью-йоркского Политеха выдал сумасшедший цикл выступлений от стадионов до Метрополитен-гардена, который начальнику КПСС по идеологии Суслову не дали запретить Громыко и Косыгин: премьер-министр и министр иностранных дел СССР. И именно там, в Америке, побывав в Калифорнии, Андрей задумал свою "Юнону и Авось" под условным названием "Что ты думаешь Давыдов, о происхожденьи видов?". Ту самую, что идёт в Ленкоме 30 сезонов при оглушительном аншлаге!
Шестидесятники взорвали целую эпоху в литературе, живописи, кино и науке: все наши реальные, а не либеральные свободы - оттуда. Если есть интерес, я познакомлю вас их творчеством, которое вынуждены были терпеть брыластые старцы из Политбюро ЦК КПСС.
Этот сборник называется так потому, что разрешив его напечатать, дяди из ЦК попросили кое-что убрать или сгладить. Ответом была вещь, которую он поставил в начало сборника, а начиналась она словами одного из его первыз стихов "не отрекусь", ставших потом названием целого цикла и девизом его творчества:

Не отрекусь
от каждой строчки прошлой -
от самой безнадежной и продрогшей

Евгений Евтушенко рассказал, как он мирился с Андреем Вознесенским. "Мы не можем допустить того, чтобы нам было стыдно прийти друг к другу на похороны", - вспоминает поэт.