***
Волнообразно двигая спиной, -
На теле нежном, точно в колыбели,
Она меня качала, - и со мной
Уже была совсем-совсем у цели.

Но вдруг, помедлив, с трепетом в груди,
Обняв меня за шею и за плечи,
Она шепнула страстно: "Подожди", -
И тайные меж нас возникли речи.

Недвижность ласк - продление мечты,
Там, в глубине - чуть внятное дрожанье.
"Постой... Еще... О, как прекрасен ты!"
"- Моя... Моя... Как дружно состязанье!.."

И вдруг, в блаженной боли застонав,
Ты исказила счастьем наши лица, -
Затрепетав, как в ветре стебли трав,
Затрепетав, как раненая птица.

Константин БАЛЬМОНТ

А вот это вам подарок на ночь. Знакомо? Ну и наслаждайтесь, погружаясь тёплыми волнами в сказку, созданную магом любви, в которой вы всегда можете принять посильное участие: было бы желание. Желание... Оно ещё не понято и не осознано, а уже легкий холодок магических касаний чуть тронул пушок на спине и волна ощутимого желания поднялась терпким ознобом от мизинцев ступни к полыхнувшим щекам. О! эти минуты... Впрочем, что это я - удачи...

КОВЫЛЬ

И. А. Бунину

Точно призрак умирающий,
На степи ковыль качается,
Смотрит месяц догорающий,
Белой тучкой омрачается.

И блуждают тени смутные
По пространству неоглядному,
И, непрочные, минутные,
Что-то шепчут ветру жадному.

И мерцание мелькнувшее
Исчезает за туманами,
Утонувшее минувшее
Возникает над курганами.

Месяц меркнет, омрачается,
Догорающий и тающий,
И, дрожа, ковыль качается,
Точно призрак умирающий.

Константин БАЛЬМОНТ

Есть у Бунина прекрасная вещица "Осыпаются астры в садах", коротенькая и незамысловатая миниатюрка, как и всё у него, за исключением, быть может, "Степи", да "Господина из Сан-Франциско". Не она ли навеяла Бальмонту настрой так вот описать буйную и необъятную степь почти пастельными тонами?
Сам в юности житель степей, я сразу подметил эту приглушенность и камерность там, где душа трепещет и рвётся соединиться с безумием запахов и магической пронзительностью звуков: то сплюшка заведёт свою канитель, то филин в перелеске заухает на жуть полёвкам, а то и заяц завизжит, заверещит, приняв собрата за лукавую огнехвостую. А то налетит из тумана дикий конский топот с гиканьями и разбойными посвистами пацанвы, летящей призраками в ночное. Налетит, да и затихнет за дальней балкой со ставком. Нет в степи ни слюдяной тиши лесного озера, ни загадки лунной ночи над притихшим Доном-батюшкой: с своим серебряным свечением ковыля в лунном свете открыта она всем семи ветрам... и мысли твоей, подхваченной духмяными токами воздуха.
А любовь в такой степи... Однако, полно: про серебряный ковыль на ветру рассказывает "серебряный" поэт. Наслаждайтесь...

***
Да, тебя одну люблю я, сладострастная,
За бесстыдство обнаженности твоей.
Вся ты жадная, изгибная и властная,
Ты сестра крылатых птиц, тигриц и змей.

Лишь с тобой одной я понял наслаждение,
Сочетанье двух дрожащих тел в одно,
Изумленье вдруг расцветшего растения
И спокойствие падения на дно.

О, блаженство - с высоты горы стремительной
Оборваться и на дно реки упасть.
Я глубоко, я во мгле, в истоме длительной,
В самый отдых мы с тобой влагаем страсть.

Константин БАЛЬМОНТ

Ну, вот и наше ночное от кудесника любви. Бесконечны, неожиданны и изумительны образы, которые использует маг как оправу в бесконечном кружении любви и оттого сама любовь в его ворожении становится бесконечно-изумительной и изумительно бесконечной. Точно ты нашёл на балу свою Золушку, но так не хочешь её ухода, что анкер часов заклинил бесконечным желанием и полночь все не бьёт...не бьёт...не бьёт. Ска-а-а-азка...

КОЛДУНЬЯ ВЛЮБЛЕННАЯ

Мне ведомо пламя отчаянья,
Я знаю, что знают в аду.
Но, мраку отдавшись, бегу от раскаянья,
И новых грехов, задыхаяся, жду.

Красивую маску бесстрастия
Лишь равный способен понять.
Глаза мои могут ослепнуть от счастия,
Ослепнуть от муки, - но слез им не знать.
О, да, я колдунья влюбленная,
Смеюсь, по обрыву скользя.
Я ночью безумна, я днем полусонная,
Другой я не буду - не буду - нельзя.

Константин БАЛЬМОНТ

Вот эту гордую и загадочную душу Бальмонту представить было весьма просто: сам таков! Но вот брожу я за его пером взором и мыслями и изумление не покидает меня. Сколько глубины не в самом чувстве, это у него всегда присутствует, а в подаче этого чувства от лица своей возлюбленной. Не сомневаюсь, что познал он и этой сомнамбулической отравы, а и как не изведать, коли он весь - любовь. Каковой бы она не пригрезилась на сей раз...

ВОЗДУШНОЕ ОБЛАДАНИЕ

Ты была так близко. Я тебя хотел.
Я влюблен в движенье двух согласных тел.

Я шептал желанью: "Полно. Перестань".
Тщетно: между нами вдруг исчезла грань.

Я тебя лелеял, как лелею стих,
Я мечтой касался жадных губ твоих.

Я не мог преградой взор свой обмануть,
Видел руки, плечи, видел шею, грудь.

Видел свет лилейный тела твоего,
Льнул к нему желаньем и ласкал его.
Я всего касался, я владел тобой,
И дышал над нами сумрак голубой.

И в глазах влюбленных отразив твои,
Я был счастлив - полным счастьем, в забытьи.

Я с тобой был замкнут в сказочный предел,
Тесным сочетаньем двух согласных тел.

Константин БАЛЬМОНТ

Сказка... Поэма любви тут ясна и чиста как дыхание. Набросок на чистом листе, где чиста и выразительна каждая линия. Скромность (внешняя) средств заставляет тут каждый штришок играть загадкой, а вместе - ощущение бесконечного счастья сопереживания. И воспоминаний о собственных минутах блаженства в такой вот простоте и ясности

УТРЕННИК

Я нарвал черемухи душистой,
Освеженной утреннею мглой.
Как в ней много пьяности росистой.
Милая, скорей окно открой.

Я тебя к тебе самой ревную,
Я тебя так тесно обовью,
И тебя цветами зачарую,
И тебя росою напою.

Предо мною тонкая преграда,
Сквозь стекло видна твоя кровать.
Нет, не надо твоего "не надо" --
Дай тебя мне всю поцеловать.

Константин БАЛЬМОНТ

Нет, ну уж и не знаю, где брал он такие слова: да разве же можно тут удержаться, не ответить восторгом, не потянуться струночкой навстречу. Такая любовь легка, но вовсе не легковесна - это её естественная среда обитания. Загнанный в бетонные периметры горожанин, как отзывается в тебе она? А отзывается обязательно: человек создан для любви, как птица для полёта, а может ли быть полёт чище и звонче, чем вот так - наяву, как во сне...

ДОЛИНЫ СНА

Пойду в долины сна,
Там вкось растут цветы,
Там падает луна
С бездонной высоты.

Вкось падает она —
И все не упадет.
В глухих долинах сна
Густой дурман цветет.

И странная струна
Играет без смычков,
Мой ум — в долинах сна,
Средь волн без берегов.

Константин БАЛЬМОНТ

А вот к этому чуду как отнестись? Душа твоя трепещет как мотылёк на тонкой грани бытия: сон является или явь из сна жизни уходит? Невероятное очарование таких мыслей каждый нерв заставляет звенеть и желать неведомого, волшебного...И уходим мы в сон как в сказку, точно вечные дети...

ЖАР-ПТИЦА

То, что люди называли по наивности любовью,
То, чего они искали, мир не раз окрасив кровью,
Эту чудную Жар-Птицу я в руках своих держу,
Как поймать ее, я знаю, но другим не расскажу.

Что другие, что мне люди! Пусть они идут по краю,
Я за край взглянуть умею и свою бездонность знаю.
То, что в пропастях и безднах, мне известно навсегда,
Мне смеется там блаженство, где другим грозит беда.

День мой ярче дня земного, ночь моя не ночь людская,
Мысль моя дрожит безбрежно, в запредельность убегая.
И меня поймут лишь души, что похожи на меня,
Люди с волей, люди с кровью, духи страсти и огня!

Константин БАЛЬМОНТ

Дерзко! А если вспомнить время, в которое это писано было и вовсе - вызывающе дерзко! "Королева играла в башне замка Шопена...," - гимн тех времён, от которого кокотки соловели пуще, чем с кокаину, а бледные юноши в воланах кружев с чёрными кругами вокруг глаз, нервно теребя лепестки розы, вторили: "Ананасы в шампанском - удивительно вкусно". Салоны, медиумы, свечи... "Я гений Игорь Северянин!"... Нет, не то, не то: хоть выписано блестяще, тонко, музыкально, но... жизни нет, тлен... И вдруг эдакая жизнь - вот она, удержи попробуй: феерия духа и страсти, запредельный полёт мысли в бесконечность, к истокам! Такой, наверно, случается любовь богов: человек, познавший такую любовь, воистину становится богом!

РАЙСКИЕ ПТИЦЫ

На Макарийских островах,
Куда не смотрят наши страны,
Куда не входят смерть и страх
И не доходят великаны, -

На Макарийских островах
Живут без горя человеки,
Там в изумрудных берегах
Текут пурпуровые реки.

Там камни ценные цветут,
Там все в цветенье вечно юном,
Там птицы райские живут
Волшебный Сирин с Гамаюном.

И если слышим мы во сне
Напев, который многолирен,
В тот час в блаженной той стране
Поет о счастье светлый Сирин.

И если звоном нежных струн
Ты убаюкан, засыпая,
Так это птица Гамаюн
Поет в безвестном, голубая.

Константин БАЛЬМОНТ

О! Как уповался я в то лето любимым Бальмонтом! Он был для меня богом и сам я был богом в заповеданной Гиперборее, потому что в тот год снят был запрет и я писал о Гиперборее вместе с Бальмонтом: он сопутствовал мне везде, потому что знал, любил и чувствовал эти края. А я начинал так и уже знал, как продолжу и носил это в себе с улыбкой блаженного: Старейшины точно прочувствовали моё состояние. И над всем этим парило, ликовало неземное обаяние Макарийских островов - островов Блаженных, альвов, праариев...

У нее глаза морского цвета,
И живет она как бы во сне.
От весны до окончанья лета
Дух ее в нездешней стороне.
Ждет она чего-то молчаливо,
Где сильней всего шумит прибой,
И в глазах глубоких в миг отлива
Холодеет сумрак голубой.
А когда высоко встанет буря,
Вся она застынет, внемля плеск,
И глядит как зверь, глаза прищуря,
И в глазах ее — зеленый блеск.
А когда настанет новолунье,
Вся изнемогая от тоски,
Бледная влюбленная колдунья
Расширяет черные зрачки.
И слова какого-то обета
Всё твердит, взволнованно дыша.
У нее глаза морского цвета,
У нее неверная душа.

Константин БАЛЬМОНТ

Кто хоть раз встетится среди дюн с такой вот душой, до конца дней своих не забудет этой встречи. Как не забудет и его генетическая память мест, где она произошла поколения назад. И если ваш, девы, избранник вдруг сядет среди ночи с невидящим взором на смятых простынях и выбросит призывно руки вперёд и вверх, знайте: он или дух его был там, среди предков. В Гиперборее...
Такова одна из тайн переселения душ

К ЛЮДЯМ

О, люди, я к вам обращаюсь, ко всем,
Узнайте, что был я несчастен и нем,
Но раз полюбил я возвышенность гор,
И все полюбил я и понял с тех пор.

Я понял, но сердцем,— о, нет, не умом,
Я знаю, что радостен царственный гром,
Что молния губит людей и зверей,
Но мир наш вдвойне обольстителен с ней.

Мне нравится все, что земля мне дала,
Все сложные ткани и блага и зла,
Всего я касался, всему я молюсь,
Ручьем я смеялся, но с морем сольюсь.

И снова под властью горячих лучей
С высот оборвется звенящий ручей.
Есть мудрость, но жизнь не распутал никто,
Всем мудрым, всем мертвым скажу я: «Не то!»

Есть что-то, что выше всех знаний и слов,
И я отвергаю слова мудрецов,
Я знаю и чувствую только одно,
Что пьяно оно, мировое вино.

Когда же упьюсь я вином мировым,
Умру и воскресну и буду живым,
И буду я с юными утренним вновь...
О, люди, я чувствую только любовь!

Константин БАЛЬМОНТ

Иногда довольно всего пары фраз, нескольких слов... "Унылая поря, очей очарованье..." И - всё! Об осени - всё!!! Можно писать, о себе, любви, наконец! А об осени - всё... Таков и Бальмонт: накружит порой потаённого, мерцающего полутонами - поди, пойми, что там он наворожил. Но вот сказал - любовь... Можно уповаться красотой и слогом его, отыскивая то божественное, то земное в том, что он сразу и навсегда определил здесь: любовь...




см.старые коменты!

АНГЕЛЫ ОПАЛЬНЫЕ

Ангелы опальные,
Светлые, печальные,
Блески погребальные
Тающих свечей,-
Грустные, безбольные
Звоны колокольные,
Отзвуки невольные,
Отсветы лучей,-
Взоры полусонные,
Нежные, влюбленные,
Дымкой окаймленные
Тонкие черты,-
То мои несмелые,
То воздушно-белые,
Сладко-онемелые,
Легкие цветы.

Чувственно-неясные,
Девственно-прекрасные,
В страстности бесстрастные
Тайны и слова,-
Шорох приближения,
Радость отражения,
Нежный грех внушения,
Дышащий едва,-
Зыбкие и странные,
Вкрадчиво-туманные,
В смелости нежданные
Проблески огня,-
То мечты, что встретятся
С теми, кем отметятся,
И опять засветятся
Эхом для меня!

Констентин БАЛЬМОНТ

Гимн как бы в сопровождение притчи. Переводили "серебряные" всю пишущюю европейскую шушеру, большинство из которой и известность-то получили благодаря этим бесподобным переводам. Читала продвинутая публика Европы своё собственное и тихо изумлялась: надо же, какие мы...
А изумляться надо было щедрости русских талантов: половине мира себя помогли узнать. От Лонгфелло в переводе Бунина, до Золя, который во Францию через Россию триумфально вернулся! Бальмонт кого только не переводил с дюжины языков: Эдгар По, Оскар Уайльд, целый сборник Шелли, итальянскую и испанскую прозу, даже Ибсена. Когда в 1913 году ему разрешили вернуться из эмиграции, был немедленно издан 10-ти томник его сочинений, статей и вот этих гениальных переводов, через которые Европа узнавала сама себя. Ай, да Бальмонт и "серебряные"! Ай, да Русь!
br /

ЛОМАНЫЕ ЛИНИИ

Ломаные линии, острые углы.
Да, мы здесь — мы прячемся в дымном царстве мглы.

Мы еще покажемся из угрюмых нор,
Мы еще нарядимся в праздничный убор.

Глянем и захватим вас, вбросим в наши сны.
Мы еще покажем вам свежесть новизны.

Подождите, старые, знавшие всегда
Только два качания, только нет и да.

Будет откровение, вспыхнет царство мглы.
Утро дышит пурпуром... Чу! Кричат орлы!

Константин БАЛЬМОНТ

Сколько асоциаций поутру, сколько настроений: на каждую минуту! Спешка обращается задумчивостью на секунды: что-то я упускаю, пропускаю, зачем эта суета?! А потом ровный бег минут снова зовёт в круговерть жизни: надо. Что и как - жизнь покажет: надобно начать жить, смеяться, сердиться, а ещё - шутить.
Хорошая шутка всегда хороша, особенно у отменного шутника. Все знают, ждут...и всё равно попадаются. И смеху, веселья, радости - всем хорошо, коли шутка удалась.
Да, ну а Бальмонт причём? А он всегда при чём, а шутить умел преотменно. И со смертью шутил, и - с жизнью: не всякому эдак дано! В Испании его как-то спутали с известным торреадором и он чуть было не полез оправдывать это предположение в любительском сельском бою. Уж и волосы в косичку заплёл и с пикадором местным договорился. Но пока шпагу с кинжалом искали, опознал его какой-то студент. Чуть было бока не намяли, а он им Лорку на родном языке и тотчас - на русском: заслушались.
А и вещь эта хороша, согласитесь: утро дышит пурпуром, каково?!!!

АРОМАТ СОЛНЦА

Запах солнца? Что за вздор!
Нет, не вздор.
В солнце звуки и мечты,
Ароматы и цветы
Все слились в согласный хор,
Все сплелись в один узор.

Солнце пахнет травами,
Свежими купавами,
Пробужденною весной,
И смолистою сосной.

Нежно-светлоткаными,
Ландышами пьяными,
Что победно расцвели
В остром запахе земли.

Солнце светит звонами,
Листьями зелеными,
Дышит вешним пеньем птиц,
Дышит смехом юных лиц.

Так и молви всем слепцам:
Будет вам!
Не узреть вам райских врат,
Есть у солнца аромат,
Сладко внятный только нам,
Зримый птицам и цветам!

Константин БАЛЬМОНТ





Вот вот, со всякими Эйнштейнами - точно не узрить и не напиться запаху духмяного. Это же надо выдумать, что скорость света постоянна. Увидели бы вы и росинки на траве и особый блеск в глазах любимых своих?!
В Гиперборее каждый мальчонка из пещер знает: солнца лучик всякому иначе светит, радует и греет по разному. Так и знайте, нет ничего постоянного, постоянное - это запрет, но если Он нам ничего не запрещает, то кто? Во-о-от...

Белый лебедь

Белый лебедь, лебедь чистый,
Сны твои всегда безмолвны,
Безмятежно-серебристый,
Ты скользишь, рождая волны.

Под тобою - глубь немая,
Без привета, без ответа,
Но скользишь ты, утопая
В бездне воздуха и света.

Над тобой -Эфир бездонный
С яркой Утренней Звездою.
Ты скользишь, преображенный
Отраженной красотою.

Символ нежности бесстрастной,
Недосказанной, несмелой,
Призрак женственно-прекрасный
Лебедь чистый, лебедь белый!

Константин БАЛЬМОНТ

За первые четыре дня подъёма нашего по милушке Афанасии случились два события: первая пещера и баня. Кроме того был первый в моей жизни хариус, пойманный собственной рукой во время перекуса на редком для Афанасии плёсе, когда решили к берегу не приставать. Благо травник в термосе заваривали для таких случаев: при сплаве по большим рекам плёсы среди болот по десяткам километров, когда негде пристать – не редкость. Здесь иное: тихая вода была коротка, но уж больно чистое случилось место. Так и веяло благостью тысячелетий от покрытого сосновым бором откоса крутой горы. Речка тихо млела в тени нависшего уступом кряжа, да ещё радовала глаз семья лебедей – совсем ещё желторотые птенцы и их родители.
– Какие милые пушистики! – Натка восторженно всплеснула руками и чуть не выбила кружку из руки Николы, – ну так бы и расцеловала.
Между тем мама-лебедь учила детишек нырять, а папа тут же ловил малька, кося глазом в сторону лодок, катамараном дрейфующих по плёсу.
Озорство буйной, только что полученной силы разума, вдруг охватило меня неведомым ранее восторгом Творца кудес! Я строго сдвинул брови. Нос уткнул в верхнюю губу, а нижнюю дудой выпятил вперёд и вверх наподобие клюва, горлом издал утробный клёкот…и исчез. Вместо юного волхва перед птенцами был сам двойник папаши-лебедя: вытянутая вперёд шея над отведёнными назад плечами-крыльями, хитро скошенная вбок голова с одиноко смотрящим подозрительным глазом. Сходство было поразительное: принц Лоэнгрин в образе лебедя. Я ещё раз издал клёкот, малыши замерли. И... под негодующий гогот матери порскнули прямо к лодкам. Настоящий папа-лебедь лишь глянул на шалунов и резвящегося принца… и нырнул за очередной рыбкой. Увидев реакцию главы, успокоилась и мать.
У лодок малыши засомневались, но я издал губами шипение и погрузил голову в воду. А когда голова вновь оказалась над водой, между губ трепетал хвостик рыбки! Всё, это была последняя капля! Мгновение, и самый шустрый уже тянул хвостик к себе, а я шутливо сопротивлялся: дразнил. Потом я кормил других осмелевших малышей с губ наподобие того, как кормил в детстве сизарей. Влах с другого борта таскал для царевен сачком малька, а те кормили им стайку – тоже с губ. Никола в сторонке жужжал камерой, и всем было, ну прелесть, как хорошо! Перекус затянулся, детвора вскоре уплыла на призывный клич матери, а девы всё не могли уняться, ахали и сюсюкали. Под эти ахи и охи я закинул мелкую блесну на щурёнка или окушка – в вечерний приварок к пакетному супу, как делали, и успешно, ещё на Ловозере. А вынул приличного хариуса, которого здесь просто быть было не должно: его место в стремнине и на порогах, а не на плёсе, пусть и не стоячем. Поскольку я только собирался половить эту волшебную северную форель при удобном случае, то воспринял происшедшее как маленькое чудо, а забавы с царскими птенцами - естественными и приятными. Девочки думали иначе, своего Лоэнгрина обожали, что не мешало иметь свою точку зрения: лебеди – вот чудо, а какой-то там «карась» – блажь. Впрочем божественную скоросолку из хариуса, натёртого солью и полежавшего четверть часа, – юные лебединые девы, сиречь будущие Валькирии, ели явно с удовольствием. Вдруг Ната умолкла на полуслове и подняла руку с браслетом. Глаза у змейки пульсировали багрянцем…

СЛОВО О РУНАХ
(Из Эдды)

Напиток хмельный
Тебе несу я,
О, победитель,
И песен звук.
Благие чары
Счастливых рун.

Ища победы,
Ты рун победных
Слова напишешь
Вдоль по клинку,
И рукоятку
Укрась меча.

Постигни руны
Живого хмеля
На кубке рога
Их вырежь ты.
Чтоб был без яда
Пьянящий мёд.

Постигни руны,
В которых помощь
Для женщин, с болью
Дающих жизнь.
Изобрази их
Внутри руки...

А древние руны увидел я впервые в моё посещение Ловозёрских тундр зимой. Единственное, несмотря на то, что спутники мои по летним походам, так и не ставшие друзьями, ходили в ближние "Апачи" каждую зиму. Ходили...Зимой 2002-го их не стало: накрыла лавина. До сих пор меня мучает мысль: почему не рассказал им всё? Из-за моей упёртости в делах арийских не стали мы друзьями...Одержимость тогда, в 70-х, признавалась в умеренных дозах: КСП, байдарочные и альпинистские маршруты (антиподы "Вертикали"), хождение на Спесивцева и полуночные баталии за билеты у театра на Таганке. Я же был одержим в ту славную пору во всём, кроме любви: в науке, музыке, чувстве чести и справедливости и, нате вот, в познании тайн Северной цивилизации. Только любовь приходила тихо, тихо... она осваивалась в укромном уголке моей души,...и тогда на меня ниспадала небесная благодать, примиряя меня с моими страстями и людьми. Которые не хотели сделать усилие и стать ровней богам: в такие минуты я любил их и сострадал им... Я, но не они... Полагая меня славным, но слегка подвинутым чудаком, они, те самые кандидаты в друзья, так и не стали ими, привыкнув делать чуть-чуть, где требовалось бередить и чувства, и сознание, и, если хотите, благость своего привычного мира. А со мной так уже было нельзя, потому что я коснулся Первоосновы и знал, чем отличается благость от благодати. Я никому и ничего не навязывал, но то, как я воспринимал жизнь их просто пугало. Так, и в науке, и в карьерном росте, да и просто в быту, я их бесспорно опередил. У них ещё доставало ума мне не завидовать, но то, что сам я относился к своему превосходству с равнодушием почти оскорбительным, доводило их порой до белого каления. Они хотели видеть меня богом, которому можно простить все странности, а я тогда и был в ощущениях равным Творцу и компромиссов не желал...А вот предупредить о том, чем может закончиться их чисто механическое проникновение в сакральную среду окружающих их эманаций древней культуры, наверное, мог...Да нет, не мог: они сами бы не дали. И хватит об этом.


...Это были старые надписи, очень старые. Руны, руны, руны...И не только они. Идеограммы, заставившие сердце стукнуть почти гулко в пещере, чьи своды незримым росчерком природных пилястров стремительно уходили в высь и темноту. Темнота звучала, темнота рвала сознание в клочья, изводя одновременным желанием молчать и зайтись в крике, рвануться в неведомое и застыть каменным истуканом . Что я и сделал, подавив истерический смешок. И бросил взгляд на руны. Знакомые незнакомки. Через минуты (часы, годы) их анимация смыслов прекратила свою стремительную круговерть и успокоила моё "мерячащее" сознание мягкими касаниями озарений. Ничего необычного: мне предлагалось мысленно прочесть отвор и пропеть мантру. Ещё, кажется, хвалили...или благодарили... скорее второе...извечная благожелательность древних. Теперь идеограммы, точнее, идеографическое письмо, должно было мне кое-что объяснить. Тибетские письмена...Такими же писана древняя арийская Традиция Дюн-Хор - "Солнечная колесница". Краешек которой был мне показан Наставником в прошлое посещение Сейдозера. Как ныне оказалось, он, тот краешек, был ключом-отвором, осевшим в глубине подсознания. И теперь выводящим меня из завала и ловушки, устроенной почти наверняка. Ключик сей вывел прямо под звёзды, не мог не вывести. Так вот и возвращаются...

Постигни руны,
В которых буря,
Коль сберегаешь
Ты корабли.
Те руны выжги
Ты на руле.

Постигни руны
Целебных веток,
Коль хочешь раны
Ты излечить.
Отметь те ветки,
Чей лик - к Заре.

Постигни руны
Суда благого,
Избегнешь мести.
Сбери их все.
И, там где судят,
Их мудро спрячь.

Постигни руны,
В которых разум,
Коль хочешь зорко
Ты разуметь.
Их первый Один
Изобразил...

Он зачерпнул их
В реке, текущей
Из тех истоков,
Где первый Мир.
На горной выси
Он их узнал.

Тот голос мира
В первоистоке,
Промолвив руны,
Запечатлел.
Щит бога Света
Таит их ряд.

Конь Солнца ухом,
Другой копытом,
Те взяли знаки,
И колесом.
Конь Солнца носит
Их на зубах.

Хранятся руны
В медвежьем когте.
У бога песни
Они во рту.
На лапах волчьих,
В когтях орла.

На крыльях руны,
Окровавлённых,
Хранит их - радуг
Взнесённый мост.
Рука таит их,
Что лечит боль.

Они на злате,
На талисманах,
На гордом троне,
На хрустале.
В пьянящих зельях,
В хмельном вине.

Лелеет Один
Их начертанье
В копье летящем,
На острие.
И ноготь Норны,
И клюв совы.

Священным мёдом
Они облиты,
Во власти духов.
В руках Богов.
Доходят руны
К сынам Земли.

Постигни руны
Ума и власти,
Живого хмеля
И дел благих.
умей быть вещим,
Или молчи...

Константин БАЛЬМОНТ

АРУМ

Тропический цветок, багряно-пышный арум!
Твои цветы горят ликующим пожаром.

Твои листы грозят, нельзя их позабыть,
Как копья, чья судьба - орудьем смерти быть.

Цветок-чудовище, надменный и злоокий,
С недобрым пламенем, с двуцветной поволокой.

Снаружи блещущий сиянием зари,
Светло-пурпуровой, - и черною внутри.

Губительный цветок, непобедимый арум,
Я предан всей душой твоим могучим чарам.

Я знаю, чтó они так пышно мне сулят:
С любовным праздником в них дышит жгучий яд.

Константин БАЛЬМОНТ

Бывает и таким наш маг любви: все грани этого чувства желает он изведать, то погружаясь в истому сладострастия, то взрываясь первобытной страстью вакха. А то вот так, пребывая меж жизнью и смертью, чем и является любовь на самом деле. Он это знает, но озвучить не спешит и всё плетёт, плетёт свою неспешную вязь. Завора-а-а-аживает...

РУСАЛКА

Если можешь, пойми. Если хочешь, возьми.
Ты один мне понравился между людьми.
До тебя я была холодна и бледна.
Я с глубокого, тихого, темного дна.

Нет, помедли. Сейчас загорится для нас
Молодая луна. Вот, ты видишь? Зажглась!
Дышит мрак голубой. Ну, целуй же! Ты мой?
Здесь. И здесь. Так. И здесь... Ах, как сладко с тобой!

Константин БАЛЬМОНТ

Такое бережное обращение с русским фольклором в теме любви я встречал только у Волошина. Для Бальмонта это - норма. Всё, чего касается его волшебное перо, как бы обретает плоть и из полумифического превращается во вполне реальное. Так было с его "Золотой рыбкой", так вот сейчас происходит с очень милой и трогательной русалкой. Любовь для Бальмонта - живая вода, способная оживить всё прекрасное души, будь то знойная испанка или миленькая русалка. Как хороши такие минуты, как хорош и маг любви Бальмонт. Наслаждайтесь...

***
Она отдалась без упрека,
Она целовала без слов.
- Как темное море глубоко,
Как дышат края облаков!

Она не твердила: "Не надо",
Обетов она не ждала.
- Как сладостно дышит прохлада,
Как тает вечерняя мгла!

Она не страшилась возмездья,
Она не боялась утрат.
- Как сказочно светят созвездья,
Как звезды бессмертно горят!

Константин БАЛЬМОНТ

Самоотверженная жертвенность почти любой русской женщины - вот о чём тут Бальмонт. Взрываясь бурлящим протуберанцем страсти или уходя душой в любовную негу, всегда помнит он об этой воистину удивительной черте русской женщины. И тогда этого рокового красавца, повелителя любовных страстей и глашатая базумств вдуг охватывает трогательная, почтительная нежность к той женщине, которой посвящена очередная его любовная сага. Вели-и-и-ик...

СОЛНЕЧНЫЙ ЛУЧ

Свой мозг пронзил я солнечным лучом.
Гляжу на мир. Не помню ни о чем.
Я вижу свет и цветовой туман.
Мой дух влюблен. Он упоен. Он пьян.

Как луч горит на пальцах у меня.
Как сладко мне присутствие огня.
Смешалось все. Людское я забыл.
Я в мировом. Я в центре вечных сил.

Как радостно быть жарким и сверкать.
Как весело мгновения сжигать.
Со светлыми я светом говорю.
Я царствую. Блаженствую. Горю.

Константин БАЛЬМОНТ

И снова любовь, потому что... Не надо этих потому: без неё жизнь или пуста или ещё только подготовка к жизни, которой ты не узнаешь, пока не полюбишь. А потом тот, кого ты любишь, дарит тебе гимн любви из тех далёких запасников, куда ты и не забредал раньше. И вдруг вот что-то толкнуло, и заглянул-то в пол глаза...и замер. Снова волшебник Бальмонт наворожил, как в душу глянул. И она запела; поют пальцы, которые бегут по клавишам; поёт окружающий мир. Потому что это обязательно прочтёт моя любимая и тихо улыбнётся двум чудакам, так любящим любовь: Бальмонту...и мне...