***
Да, тебя одну люблю я, сладострастная,
За бесстыдство обнаженности твоей.
Вся ты жадная, изгибная и властная,
Ты сестра крылатых птиц, тигриц и змей.

Лишь с тобой одной я понял наслаждение,
Сочетанье двух дрожащих тел в одно,
Изумленье вдруг расцветшего растения
И спокойствие падения на дно.

О, блаженство - с высоты горы стремительной
Оборваться и на дно реки упасть.
Я глубоко, я во мгле, в истоме длительной,
В самый отдых мы с тобой влагаем страсть.

Константин БАЛЬМОНТ

Ну, вот и наше ночное от кудесника любви. Бесконечны, неожиданны и изумительны образы, которые использует маг как оправу в бесконечном кружении любви и оттого сама любовь в его ворожении становится бесконечно-изумительной и изумительно бесконечной. Точно ты нашёл на балу свою Золушку, но так не хочешь её ухода, что анкер часов заклинил бесконечным желанием и полночь все не бьёт...не бьёт...не бьёт. Ска-а-а-азка...

Вернуть любовь

...То ненависть пытается любить
Или любовь хотела б ненавидеть?
Минувшее я жажду возвратить,
Но, возвратив, боюсь его обидеть,
Боюсь его возвратом оскорбить.

Святыни нет для сердца святотатца,
Как доброты у смерти... Заклеймен
Я совестью, и мне ли зла бояться,
Поправшему любви своей закон!

Но грешники — безгрешны покаяньем,
Вернуть любовь — прощение вернуть.
Но как боюсь я сердце обмануть
Своим туманно-призрачным желаньем:

Не месть ли то? Не зависть ли? Сгубить
Себя легко и свет небес не видеть...
Что ж это: зло старается любить,
Или любовь мечтает ненавидеть?..

Игорь СЕВЕРЯНИН

Этого тонкого аристократа "Серебрянного века" я долго не приглашал к себе: слишком мы разные. Но однако его поэзия столь незамутнённо чиста и честна, что пройти мимо этого "серебряного" эстета не представляется возможным. В салонах, где наркотик и любовь с гнильцой задавали тон, он умудрялся размышлять о самых чистых и романтических сторонах любви. Вы не найдёте здесь ни протуберанцев страсти Бальмонта, ни мудрых размышлений Волошина, ни тонкого кружева запутанных страстей Брюсова. Космиста и теоретика символизма Иванова он не понимал: земля ведь так прекрасна для влюблённых, зачем же эти звёзды и полёт к ним сердцем и умом. Как маг его не понимал я, но разойтись мы не могли, потому что одинаково любили любовь в её самых чистых и трепетных проявлениях. "Заклеймён я совестью," - вот вам ключ к пониманию Северянина. Позвольте представить моё любимое у него...

КОЛДУНЬЯ ВЛЮБЛЕННАЯ

Мне ведомо пламя отчаянья,
Я знаю, что знают в аду.
Но, мраку отдавшись, бегу от раскаянья,
И новых грехов, задыхаяся, жду.

Красивую маску бесстрастия
Лишь равный способен понять.
Глаза мои могут ослепнуть от счастия,
Ослепнуть от муки, - но слез им не знать.
О, да, я колдунья влюбленная,
Смеюсь, по обрыву скользя.
Я ночью безумна, я днем полусонная,
Другой я не буду - не буду - нельзя.

Константин БАЛЬМОНТ

Вот эту гордую и загадочную душу Бальмонту представить было весьма просто: сам таков! Но вот брожу я за его пером взором и мыслями и изумление не покидает меня. Сколько глубины не в самом чувстве, это у него всегда присутствует, а в подаче этого чувства от лица своей возлюбленной. Не сомневаюсь, что познал он и этой сомнамбулической отравы, а и как не изведать, коли он весь - любовь. Каковой бы она не пригрезилась на сей раз...

Изгнанники, скитальцы и поэты, —
Кто жаждал быть, но стать ничем не смог...
У птиц — гнездо, у зверя — темный лог,
А посох — нам и нищенства заветы.

Долг не свершен, не сдержаны обеты,
Не пройден путь, и жребий нас обрек
Мечтам всех троп, сомненьям всех дорог...
Расплескан мед и песни недопеты.

О, в срывах воль найти, познать себя
И, горький стыд смиренно возлюбя,
Припасть к земле, искать в пустыне воду,

К чужим шатрам идти просить свой хлеб,
Подобным стать бродячему рапсоду —
Тому, кто зряч, но светом дня ослеп.

Максимилиан ВОЛОШИН, "Венок сонетов"

Не мог я до конца осмыслить этих строк венка в 14 лет, когда впервые прочёл Волошина, и через 5 лет не смог соответствовать замыслу, выискивая у "серебряных" новых откровений, чтобы положить их на музыку для нашего студенческого ансамбля. Ещё не было циклов Тухманова, а мой цикл на Вознесенского "Дубовый лист виолончельный" ждал своего часа.
А потом была Пугачёва с сонетом Шекспира, который мы уже пробовали годом раньше на совсем другую музыку. Я упёрся в арийские гармонии, а основной наш "композитор" учился в Гнесинке по вокалу и требовал модного фальцетного пения, при том, что имел роскошный баритон. Сонет мы испоганили, но, слава Богу, поняли это сами, а Алла своей экспрессией нас окончательно примирила. И вот тут я снова вспомнил про Волошина, которого горлопанил на музыку гимнов в порогах, когда в очередной раз стрингера звенели возмущенно от моей манеры прохождения чудовищных сливов с гребком там, где приличные люди табанят в четыре лопасти.
Вот там Волошин шёл прекрасно, а понимался - как будто писан был тут, в порогах. Не мог смутить ни посох, потому что это был призыв судьбы, ни обеты, которые предстояло сдержать: только жребий. Который звал к чужим истинам, чтобы прошедшие сквозь тебя, испытавшие твою волю и смирившие твою гордыню, слепящую тебя при свете дня и полярной ночи, открыли они для тебя новый мир, в котором первым актом твоего творения в нём было сотворение себя.
Не знаю уж, как удалось мне донести всё это, не расплескав и не утратив свежести первого впечатления, но Якушин пел этот гимн своим прекрасным баритоном, а когда вдруг взрывался вверх на целую октаву, то, поверьте, то был не фальцет: чистейшее меццо!
Я открыл мир Волошина друзьям моим, Якушин открыл в себе большого и серьёзного музыканта и только басист наш, безголосый виртуоз Юра, впервые пожалел, что не может хоть что-то пискнуть в микрофон. Микрофон и аппаратура у нас, собранная нашими руками студентов лучшего вуза страны в области электроники, позволяли любой бездарный писк превратить во вполне безобидный вокал, но Юра знал цену этому вокалу. Он мог покуражиться на рядовом выступлении, потому что действительно был виртуозом, и ему многое спускалось, но Волошина... Выходит, этот скептик, считавший совершенством в поэзии "Чижик-пыжик", тоже что-то в себе открыл. Как и я...

УТРЕННИК

Я нарвал черемухи душистой,
Освеженной утреннею мглой.
Как в ней много пьяности росистой.
Милая, скорей окно открой.

Я тебя к тебе самой ревную,
Я тебя так тесно обовью,
И тебя цветами зачарую,
И тебя росою напою.

Предо мною тонкая преграда,
Сквозь стекло видна твоя кровать.
Нет, не надо твоего "не надо" --
Дай тебя мне всю поцеловать.

Константин БАЛЬМОНТ

Нет, ну уж и не знаю, где брал он такие слова: да разве же можно тут удержаться, не ответить восторгом, не потянуться струночкой навстречу. Такая любовь легка, но вовсе не легковесна - это её естественная среда обитания. Загнанный в бетонные периметры горожанин, как отзывается в тебе она? А отзывается обязательно: человек создан для любви, как птица для полёта, а может ли быть полёт чище и звонче, чем вот так - наяву, как во сне...

ДОЛИНЫ СНА

Пойду в долины сна,
Там вкось растут цветы,
Там падает луна
С бездонной высоты.

Вкось падает она —
И все не упадет.
В глухих долинах сна
Густой дурман цветет.

И странная струна
Играет без смычков,
Мой ум — в долинах сна,
Средь волн без берегов.

Константин БАЛЬМОНТ

А вот к этому чуду как отнестись? Душа твоя трепещет как мотылёк на тонкой грани бытия: сон является или явь из сна жизни уходит? Невероятное очарование таких мыслей каждый нерв заставляет звенеть и желать неведомого, волшебного...И уходим мы в сон как в сказку, точно вечные дети...

ЖАР-ПТИЦА

То, что люди называли по наивности любовью,
То, чего они искали, мир не раз окрасив кровью,
Эту чудную Жар-Птицу я в руках своих держу,
Как поймать ее, я знаю, но другим не расскажу.

Что другие, что мне люди! Пусть они идут по краю,
Я за край взглянуть умею и свою бездонность знаю.
То, что в пропастях и безднах, мне известно навсегда,
Мне смеется там блаженство, где другим грозит беда.

День мой ярче дня земного, ночь моя не ночь людская,
Мысль моя дрожит безбрежно, в запредельность убегая.
И меня поймут лишь души, что похожи на меня,
Люди с волей, люди с кровью, духи страсти и огня!

Константин БАЛЬМОНТ

Дерзко! А если вспомнить время, в которое это писано было и вовсе - вызывающе дерзко! "Королева играла в башне замка Шопена...," - гимн тех времён, от которого кокотки соловели пуще, чем с кокаину, а бледные юноши в воланах кружев с чёрными кругами вокруг глаз, нервно теребя лепестки розы, вторили: "Ананасы в шампанском - удивительно вкусно". Салоны, медиумы, свечи... "Я гений Игорь Северянин!"... Нет, не то, не то: хоть выписано блестяще, тонко, музыкально, но... жизни нет, тлен... И вдруг эдакая жизнь - вот она, удержи попробуй: феерия духа и страсти, запредельный полёт мысли в бесконечность, к истокам! Такой, наверно, случается любовь богов: человек, познавший такую любовь, воистину становится богом!

***
Как царство белого снега,
Моя душа холодна.
Какая странная нега
В мире холодного сна!

Как царство белого снега,
Моя душа холодна.
Проходят бледные тени,
Подобны чарам волхва,

Звучат и клятвы, и пени,
Любви и победы слова...
Проходят бледные тени,
Подобные чарам волхва.

А я всегда, неизменно,
Молюсь неземной красоте;
Я чужд тревогам вселенной,
Отдавшись холодной мечте.
Отдавшись мечте - неизменно
Я молюсь неземной красоте.

Валерий БРЮСОВ

Терпкая страсть у Бальмонта и холодная созерцательнось у Брюсова: бесконечны грани любви. Вот тут гимн красоте неземной, но в это почему-то слабо верится. Так и видится холодная красавица, поведшая соболиной бровью в сторону поэта и он горит внутренним жаром, но сверху восторженная и в то же время нежная холодно-рассудочная созерцательность. Вы верите? Я вот нет, как и в случайный изгиб соболиной брови: там скрыто тако-о-о-ое...

Кому земля — священный край изгнанья,
Того простор полей не веселит,
Но каждый шаг, но каждый миг таит
Иных миров в себе напоминанья.

В душе встают неясные мерцанья,
Как будто он на камнях древних плит
Хотел прочесть священный алфавит
И позабыл понятий начертанья.

И бродит он в пыли земных дорог —
Отступник жрец, себя забывший бог,
Следя в вещах знакомые узоры.

Он тот, кому погибель не дана,
Кто, встретив смерть, в смущеньи клонит взоры,
Кто видит сны и помнит имена.

Максимилиан ВОЛОШИН, "Венок сонетов"

О! Как непросто вдруг ощутить себя бессмертным. Иные миры, в которые ты прорвался силой разума и воли, напоминают о себе космической тоской. Ты и бог, читающий книгу Мирозданья, и мельчайшая пылинка меж листов этой книги, в которой ты то теряешь себя в скорбном развоплощении, то взрываешься вселенским протуберанцем нового воплощения божественного величия.
Хорошо бы только не забывать, что прежде ты Творец, а потом уже его божественная и бессмертная ипостась. Но пока ты ищешь себя в себе и этом лучшем из миров, кровь смущения выбагает жарким румянцем на щёки: ты чувствуешь себя самозванцем, бессмертия недостойным. Что же, твори и стань достойным, не заработай, а получи то, что дадено тебе законом с рождения. И помни имя своё...

РАЙСКИЕ ПТИЦЫ

На Макарийских островах,
Куда не смотрят наши страны,
Куда не входят смерть и страх
И не доходят великаны, -

На Макарийских островах
Живут без горя человеки,
Там в изумрудных берегах
Текут пурпуровые реки.

Там камни ценные цветут,
Там все в цветенье вечно юном,
Там птицы райские живут
Волшебный Сирин с Гамаюном.

И если слышим мы во сне
Напев, который многолирен,
В тот час в блаженной той стране
Поет о счастье светлый Сирин.

И если звоном нежных струн
Ты убаюкан, засыпая,
Так это птица Гамаюн
Поет в безвестном, голубая.

Константин БАЛЬМОНТ

О! Как уповался я в то лето любимым Бальмонтом! Он был для меня богом и сам я был богом в заповеданной Гиперборее, потому что в тот год снят был запрет и я писал о Гиперборее вместе с Бальмонтом: он сопутствовал мне везде, потому что знал, любил и чувствовал эти края. А я начинал так и уже знал, как продолжу и носил это в себе с улыбкой блаженного: Старейшины точно прочувствовали моё состояние. И над всем этим парило, ликовало неземное обаяние Макарийских островов - островов Блаженных, альвов, праариев...

Гляну в поле, гляну в небо —
И в полях и в небе рай.
Снова тонет в копнах хлеба
Незапаханный мой край.

Снова в рощах непасеных
Неизбывные стада,
И струится с гор зеленых
Златоструйная вода.

О, я верю — знать, за муки
Над пропащим мужиком
Кто-то ласковые руки
Проливает молоком.

Сергей ЕСЕНИН

Только гении и истинные сыны земли русской могут так вот перекликаться с нами во времени и пространстве. Сегодня и его родная, рязанская, земля и пол России - именно слёзы и муки над пропащим мужиком. Но он верил и мечтал, давайте и мы последуем примеру златокудрого. Только мечтать нынче мало, пора делом заняться: земля не может ждать вечно, люди русские...

У нее глаза морского цвета,
И живет она как бы во сне.
От весны до окончанья лета
Дух ее в нездешней стороне.
Ждет она чего-то молчаливо,
Где сильней всего шумит прибой,
И в глазах глубоких в миг отлива
Холодеет сумрак голубой.
А когда высоко встанет буря,
Вся она застынет, внемля плеск,
И глядит как зверь, глаза прищуря,
И в глазах ее — зеленый блеск.
А когда настанет новолунье,
Вся изнемогая от тоски,
Бледная влюбленная колдунья
Расширяет черные зрачки.
И слова какого-то обета
Всё твердит, взволнованно дыша.
У нее глаза морского цвета,
У нее неверная душа.

Константин БАЛЬМОНТ

Кто хоть раз встетится среди дюн с такой вот душой, до конца дней своих не забудет этой встречи. Как не забудет и его генетическая память мест, где она произошла поколения назад. И если ваш, девы, избранник вдруг сядет среди ночи с невидящим взором на смятых простынях и выбросит призывно руки вперёд и вверх, знайте: он или дух его был там, среди предков. В Гиперборее...
Такова одна из тайн переселения душ

Душа грустит о небесах,
Она нездешних нив жилица.
Люблю, когда на деревах
Огонь зеленый шевелится.

То сучья золотых стволов,
Как свечи, теплятся пред тайной,
И расцветают звезды слов
На их листве первоначальной.

Понятен мне земли глагол,
Но не стряхну я муку эту,
Как отразивший в водах дол
Вдруг в небе ставшую комету.

Так кони не стряхнут хвостами
В хребты их пьющую луну...
О, если б прорасти глазами,
Как эти листья, в глубину.

Сергей ЕСЕНИН

Поистине ведическое восприятие жизни и Космоса, родовая память поэта. Как можно было так "учителям" знакомить с Есениным в школе?! Хотя бывают и Учителя: у них такого не бывает. Хорошо, что у нас была Эля. Сколько тайны скрыто за каждым словом, не разгаданной и самим поэтом, но он упорно прорастал в себя знанием и духом... И поплатился жизнью.
Ученика Рериха Блюмкина (да! да, того самого, что убил Мирбаха) он открыто высмеял за непонимание той мистической картины арийского космоса, что предложили ему Рерих и Барченко. Может в этом и кроется тайна "Астории"?

К ЛЮДЯМ

О, люди, я к вам обращаюсь, ко всем,
Узнайте, что был я несчастен и нем,
Но раз полюбил я возвышенность гор,
И все полюбил я и понял с тех пор.

Я понял, но сердцем,— о, нет, не умом,
Я знаю, что радостен царственный гром,
Что молния губит людей и зверей,
Но мир наш вдвойне обольстителен с ней.

Мне нравится все, что земля мне дала,
Все сложные ткани и блага и зла,
Всего я касался, всему я молюсь,
Ручьем я смеялся, но с морем сольюсь.

И снова под властью горячих лучей
С высот оборвется звенящий ручей.
Есть мудрость, но жизнь не распутал никто,
Всем мудрым, всем мертвым скажу я: «Не то!»

Есть что-то, что выше всех знаний и слов,
И я отвергаю слова мудрецов,
Я знаю и чувствую только одно,
Что пьяно оно, мировое вино.

Когда же упьюсь я вином мировым,
Умру и воскресну и буду живым,
И буду я с юными утренним вновь...
О, люди, я чувствую только любовь!

Константин БАЛЬМОНТ

Иногда довольно всего пары фраз, нескольких слов... "Унылая поря, очей очарованье..." И - всё! Об осени - всё!!! Можно писать, о себе, любви, наконец! А об осени - всё... Таков и Бальмонт: накружит порой потаённого, мерцающего полутонами - поди, пойми, что там он наворожил. Но вот сказал - любовь... Можно уповаться красотой и слогом его, отыскивая то божественное, то земное в том, что он сразу и навсегда определил здесь: любовь...




см.старые коменты!

УТРО
Петух запевает, светает, пора!
В лесу под ногами гора серебра.
Там черных деревьев стоят батальоны,
Там елки как пики, как выстрелы — клены,
Их корни как шкворни, сучки как стропила,
Их ветры ласкают, им светят светила.
Там дятлы, качаясь на дубе сыром,
С утра вырубают своим топором
Угрюмые ноты из книги дубрав,
Короткие головы в плечи вобрав.
Рожденный пустыней,
Колеблется звук,
Колеблется синий
На нитке паук.
Колеблется воздух,
Прозрачен и чист,
В сияющих звездах
Колеблется лист.
И птицы, одетые в светлые шлемы,
Сидят на воротах забытой поэмы,
И девочка в речке играет нагая
И смотрит на небо, смеясь и мигая.
Петух запевает, светает, пора!
В лесу под ногами гора серебра.

Николай ЗАБОЛОЦКИЙ "Меркнут знаки Зодиака"









Редко гостит у меня тут Заболоцкий, да и из "серебряных" дружил он только с Брюсовым, а по складу творчества и обстоятельности из обоймы хулиганствующих эстетов и вещающих поэтических пророков выпадал. Когда я брал в руки Заболоцкого, я тоже не эстетствовал - читал.
Но вот вещь его "Не позволяй душе лениться" провисела у меня на стене студенческого общежития все годы учёбы, а сейчас висит в комнате мальчиков. И его "Некрасивая девочка" для меня до сих пор лучшее, что я видел и читал в поэзии про детей. Как-то, ещё живя в Зеленограде, решил я на дачу к вечерку смотаться по делам. Делишки переделал, поплавал в озере в полный отпад, да и остался подремать прямо на веранде, пару раз занырнув в ноутбук через "Скай". Встал в рассвет - да на улицу. И привёз таких впечатлений!
Раннее утро в лесу - это нечто! Лес в 25 км от Москвы на берегу озера; речка, в него впадающая чуть не под ногами; петух через дорогу в чистейшей и светлейшей истинно русской деревеньке "Троица" голосом явный генерал, а воздух, воздух этот сумасшедший деревенский, ни с чем не сравнимый воздух!
Переделал задуманное, побродил по лесу в охотку - и к даче. Конечно же уселся свои восторги живописать, ан нет - не ладится. Взял Бальмонта для разбегу - уводит Бальмонт в мечту, а я жизнь час назад руками трогал: не то-о-о... Волошин с такого ранья и по жизни бурчанием бы отделался, а тут и вовсе облокотился на все мои восторги, сидень киммерийский. А Брюсова я и не беспокоил даже: опять начнёт плести кружева брабантские обманок и символов, а я тогда сугубо конкретный - то ли влюбиться да жениться, то ли щец с мясом навернуть, с лучком да зелени пучком.
Однако блажь я эту про любовь и щи не без труда из головы выкинул, вот тут-то Заболоцкий и вспомнился: нравственный был человек и светлый. Взял томик наугад - да вот же оно!
Так вот с Заболоцким впереглядку утро то прелестное и отметили. Он тут про своё, у меня своё, а вместе эвон как всё вышло: сговорились будто.

АНГЕЛЫ ОПАЛЬНЫЕ

Ангелы опальные,
Светлые, печальные,
Блески погребальные
Тающих свечей,-
Грустные, безбольные
Звоны колокольные,
Отзвуки невольные,
Отсветы лучей,-
Взоры полусонные,
Нежные, влюбленные,
Дымкой окаймленные
Тонкие черты,-
То мои несмелые,
То воздушно-белые,
Сладко-онемелые,
Легкие цветы.

Чувственно-неясные,
Девственно-прекрасные,
В страстности бесстрастные
Тайны и слова,-
Шорох приближения,
Радость отражения,
Нежный грех внушения,
Дышащий едва,-
Зыбкие и странные,
Вкрадчиво-туманные,
В смелости нежданные
Проблески огня,-
То мечты, что встретятся
С теми, кем отметятся,
И опять засветятся
Эхом для меня!

Констентин БАЛЬМОНТ

Гимн как бы в сопровождение притчи. Переводили "серебряные" всю пишущюю европейскую шушеру, большинство из которой и известность-то получили благодаря этим бесподобным переводам. Читала продвинутая публика Европы своё собственное и тихо изумлялась: надо же, какие мы...
А изумляться надо было щедрости русских талантов: половине мира себя помогли узнать. От Лонгфелло в переводе Бунина, до Золя, который во Францию через Россию триумфально вернулся! Бальмонт кого только не переводил с дюжины языков: Эдгар По, Оскар Уайльд, целый сборник Шелли, итальянскую и испанскую прозу, даже Ибсена. Когда в 1913 году ему разрешили вернуться из эмиграции, был немедленно издан 10-ти томник его сочинений, статей и вот этих гениальных переводов, через которые Европа узнавала сама себя. Ай, да Бальмонт и "серебряные"! Ай, да Русь!
br /

Мятеж
Лишь два пути раскрыты для существ,
Застигнутых в капканах равновесья:
Путь мятежа и путь приспособленья.
Мятеж - безумие;
Законы природы - неизменны.
Но в борьбе за правду невозможного
Безумец -
Пресуществляет самого себя,
А приспособившийся замирает
На пройденной ступени.
Зверь приноровлен к склонениям природы,
А человек упорно выгребает
Противу водопада, что несет
Вселенную
Обратно в древний хаос.
Он утверждает Бога мятежом,
Творит неверьем, строит отрицаньем,
Он зодчий,
И его ваяло - смерть,
А глина - вихри собственного духа.

Максимилиан ВОЛОШИН. "Путями Каина"

Для большинства сидящих у компов то, что сейчас происходит - желанное равновесие. Вынужден огорчить.

БЫТЬ БЕЗ ЛЮДЕЙ

В лицо мне веет ветер нежащий,
На тучах алый блеск погас,
И вновь, как в верное прибежище,
Вступаю я в вечерний час.

Вот кто-то, с ласковым пристрастием,
Со всех сторон протянет тьму,
И я упьюсь недолгим счастием:
Быть без людей, быть одному!

Валерий БРЮСОВ

Сегодня у меня Брюсов. И одиночество...
Необъяснимо разгулялось после болезни воображение. Ушёл от всех видов общения, а сюда - не сразу и с неохотой... Почитал Волошина: всё подряд оспорить хочется. Тоже мне занятие для мизантропа-любителя.
Вот в этой коротенькой реплике, и возразить нечего, да и не стоит. У каждого, уверен, были такие состояния и вспомните, как жадно возвращались мы к человеческому общению, пронзительно ощутив своё временное одиночество. И я ощутил: с нетерпением жду. Утром всё дурное должно кончиться, радость бытия выплеснет меня на прогулку в мир просто русских людей... Пока же - необъяснимая тоска и одиночество...
А он, Брюсов, уловил это на кончик пера и подарил мне к моим размышлениям. А я - вам...

* * *
Бледнеет ночь... Туманов пелена
В лощинах и лугах становится белее,
Звучнее лес, безжизненней луна
И серебро росы на стеклах холоднее.

Еще усадьба спит... В саду еще темно,
Недвижим тополь матово-зеленый,
И воздух слышен мне в открытое окно,
Весенним ароматом напоенный...

Уж близок день, прошел короткий сон -
И, в доме тишине не нарушая,
Неслышно выхожу из двери на балкон
И тихо светлого восхода ожидаю...

Иван БУНИН

Бунина я начал читать раньше всех. Обязателен такой период у любого думающего мальчика-юноши, когда магнетически тянуло к Мопассану и Золя, Апулею и Декамерону. Запретное..., а почему?
Мама, увидев у меня как-то "Пышку" улыбнулась понимающе: "У нас в России любой студент прошлого века, пробовавший писать на темы любви прозу - уже Мопассан. А лучший среди них Бунин, хоть начинал он как блестящий поэт "серебряного века". Да так им и остался в своей дивной прозе в несколько десятков строк". Я уже к тому времени случайно наткнулся на "Натали" и "Легкое дыхание", моё воображение блуждало по "Тёмным аллеям", но стихи...я не слыхал и не читал его, я просто не знал, что у Бунина есть стихи!
Первым опытом были "Осыпаются астры в садах..." - ни слова о любви,... но именно про любовь, так они были напоены ароматом свежей юношеской души с её трепетным ожиданием...чего? не знаю...славного, светлого,...а это всё в любви всегда в избытке...пожелай только.
"Зачем и о чём говорить..." , ну прямо лермонтовское "У врат обители святой", только мягче...тона пастели и чувства приглушены: грусть утешает горечь. А потом пришла ниоткуда эта воистину "серебряная" песня, вы только вслушайтесь. Я ринулся искать в двенадцать лет этих чудо-"серебрянных", наткнулся на Бальмонта... и пропал. В четырнадцать я вновь вернулся к Бунину и не расстаюсь с ним целую жизнь.
Бальмонта я люблю больше всех прочих "серебряных", а их троицу с гигантом Волошиным и волшебником смыслов Брюсовым просто не мыслю вне своего богомировоззрения - так они ясно описали почти всё самое дорогое моего сердца. Но при том всегда помню: "серебряных" мне открыл Бунин этим вот серебром мерцающего росой и чистотой истинно русского утра.

ОДИНОКИЙ ДУБ

Дурная почва: слишком узловат
И этот дуб, и нет великолепья
В его ветвях. Какие-то отрепья
Торчат на нем и глухо шелестят.

Но скрученные намертво суставы
Он так развил, что, кажется, ударь —
И запоет он колоколом славы,
И из ствола закапает янтарь.

Вглядись в него: он важен и спокоен
Среди своих безжизненных равнин.
Кто говорит, что в поле он не воин?
Он воин в поле, даже и один.

Николай ЗАБОЛОЦКИЙ

Всё медленнее и медленнее втягиваюсь я в каждую новую грядущую весну. Бои и стычки, даст Бог, сменятся теперь работой, почти кабинетной в отеле: разъезжать врачи и Волшебник с Доктором пока не дают. Ныне дела надо делать, а я вот, нате, налаживаюсь к новой химии. Представляю свой нелепый и озабоченный вид среди лощёного великолепия кабинетов и равнодушного благолепия на рожах их обитателей, коли бы явился я сейчас воевать. Однако я-то, знаю, поджидают там некоторые меня, эдакого упёртого корявого дуба, и вибрируют точно осинки. Вот почему я вспомнил это родное мне по духу размышление Заболоцкого: нет под ними земли крепкой, паркеты всё, а это не тот же дуб, совсем иное. Вот и трясутся. Есть закон и исполнить я его заставлю, как делал это два года на Орловщине. Мы ещё повоюем...