Я уже говорил здесь о своём восприятии Вед. Это безусловно школа древней мудрости, в которой без прочтения самхит невозможно двигаться дальше в арийском Космосе. Они же определяют и основы арийского богомировоззрения. Но остановиться в знакомстве с ведами я хочу на Адвайта-веданте, любимой теме моих уединённых размышлений, особенно во времена погружений в Гиперборею. И вы сейчас, надеюсь, поймёте - почему.
"Веданта" буквально означает "завершение, концовка (anta = end) Вед". Первоначально под этим словом понимались Упанишады, но впоследствии оно приобрело более широкий смысл, и словом "Веданта" стали называть все основные философские идеи и принципы, вышедшие из Упанишад. Почему именно на Упанишады обращается такое пристальное внимание? Потому, что Упанишады содержат вечные постулаты, которые не меняются (со временем). А Нечто не подверженное разрушительному действию времени, - подобно бриллиантам, - ценится выше всего. То, что в позднейших литературных, философских и религиозных произведениях (например в Пуранах) находится в переработанном и разбавленном состоянии, в Упанишадах содержится в концентрированном, предельно конденсированном виде. Эти Священные тексты буквально бурлят самыми невероятными, поразительными Откровениями и мистическими Прозрениями. Упанишады - это квинтэссенция, вершина, кульминация многовекового Ведического Знания. Упанишады можно считать завершением Вед в разных смыслах. Во-первых, они явились последними литературными произведениями ведийского периода (хотя хронология древнеиндийской литературы весьма условна). В то время имелось три типа произведений: наиболее ранними были ведийские гимны (сукты), или мантры, собранные в различных самхитах (Риг, Яджур, Сама, и позднее Атхарва); затем появились брахманы, которые представляли собой трактаты, содержащие руководства по совершению жертвоприношений (т.е. видхи-предписания) и поощряющие (артхавада) ведийские обряды, и, наконец, - Упанишады, где рассматривались самые тонкие философские и психологические проблемы. Все эти три вида произведений (как поэтических, так и прозаических) считались текстами Божественного Откровения (Шрути), Ведами в широком смысле этого слова. Семь ревних Арийских мудрецов-риши в состоянии мистического транса, самоуглубления-самопознания, открывали, реализовывали эти Священные тексты, которые не являлись таким образом их личными сочинениями, а, считались воплощённым гласом самого Бога, который диктовал озарённым мудрецам эти вневременные Откровения.
Во-вторых, Упанишады изучались в последнюю очередь как самые важные. Как правило, в детстве и юности изучались самхиты; затем человек, вступающий в жизнь и обязанный выполнять ритуалы (кальпа), должен был изучать брахманы; Упанишады же, необходимые человеку, когда он удалялся от мирской жизни и вел жизнь отшельника, пытаясь понять высший Смысл жизни и размышляя о духовных тайнах Вселенной, изучались в последнюю очередь.
В-третьих, Упанишады можно рассматривать как завершение Вед также и в том смысле, что они представляют собой кульминационный пункт (т.е. метафизическую вершину) ведийских размышлений и рассуждений. В самих Упанишадах сказано, что даже после изучения Вед и других отраслей знания (веданг) образование человека не может считаться полным (и совершенным) до тех пор, пока он не познакомится с предписаниями Упанишад, с идеологией Веданты.
То есть, мы видим, что пройдя через вечные ценности, не подверженные изменению, человек, наконец, имеет возможность творить. И вот этот процесс творения своей дхармы, начинается с изучения дхарм, на мой взгляд, двух величайших учителей и мудрецов: Шанкары и Рамануджи. Их, учителей, конечно несколько больше, но этим я отдаю предпочтение, а почему - мы поговорим сегодня или на днях.

Вот тут поинтриговал я читателя немножко, а тема-то непростая. Пора и продолжить...
Встретила меня и в этот раз Гиперборея, ничем не грозя, но и ничего не обещая. Обычное дело: ни разу не являлся я сюда званным и только завершив очередной магический коло, становился желанным. Но сейчас всё было по иному: снаружи меня жёг ледяной "помор", а изнутри - тайна.
После той этнографической наводки на Буян, которая тут случилась так же легко, как была немыслима вне Космоса Беловодья, оставалось понять сущий пустяк: что такое «окиян-море». Чтобы отыскать в нём заветный святой остров Буян, двойника-побратима донского чуда Азова (Ас-Хова), с бел-горюч камнем Алатырем и царицей змей Гарафеной (Скоропеей).
С тем, что есть «океан-море», разобрался быстро. Благодаря гимнам ариев, которые стал распевать с 13-ти лет. Слово «sumudra», которое обычно переводят в Ригведе как «море» или «океан» в зависимости от контекста, дало мне заветный ключик… По представлениям ведийцев море, или океан, существовало как на земле, так и на небе. Когда речь идёт о земле, на которой Индра установил космический порядок, убив змея Вритру, запрудившего реки, то упоминается, что реки весело побежали к морю, где сливались друг с другом. Когда же имеется в виду космос – изначальная водная стихия, из которой произошла жизнь, или же просто скопление небесной влаги в виде дождя, например, то значение «sumudra» передают как «океан». Читайте внимательно Ригведу, друзья!
Из этого следовало, что словосочетание «океан-море» есть место, где Небо сливается с Землёю. Простенько и со вкусом: для принятой моей «звёздной» логики это было 100% попаданием, так как этнографам хорошо известно о существовавшей в древности вере тульских крестьян в то, что «на Пасху, в заутреню, когда праведники встают из гробов, Млечный Путь опускается на Землю и открывает дорогу в царствие Божие».

Древняя вера именно туляков здесь важна принципиально, так как на Северо-Западе России вымя Небесной Молочной Коровы (то есть Млечного Пути) проецируется на землю прямёхонко на бассейн северо-русской реки Тулома (см.карту предыдущего поста), название которой с санскрита можно перевести как «Мать Тула».

Туляки, чей фольклор изучал я особо в связи с обществом Туле Гурджиева, где получали посвящение Гитлер, Гесс, Рерих etc., значительно упростили мне отыскание заветного острова на восточной стороне «океан-моря» (то есть проекции Млечного Пути на Землю), на «кисельном берегу» (то есть проекции созвездия «Орион» на Землю). Этот райский остров из русских сказок сохранился до наших дней. Он всё ещё существует!

Остров, а, точнее, группа «райских» островов была известна старикам-поморам давно. А в Беловодье, на заветном острове, нашёлся и огромный яйцеобразный белый камень - «камень Алатырь», и рядом с ним лежащую каменную «змею» - «инорокую Гарафену», и большой каменный «молот», с помощью которого, если верить древнейшему русскому народному преданию, Бог Сварог и Чернобог некогда сотворили НАШ и ТОТ мир. Вот тут всё и сошлось. И вот как это видится соединением звёздной и здешней сакральной карт. Однако, пожалуй, я вас утомил. Да и воспоминания о ТЕХ временах... А тут ещё Заболоцкий замучил вопросами, которые я и сам постоянно себе задаю. Завтра, быть может, и вам и себе отвечу...

Всё видеть, всё понять,
Всё знать, всё перенять,
Все формы, все цвета вобрать в себя глазами,
Пройти по всей земле горячими стопами,
Всё воспринять и снова воплотить.

М.Волошин

Однажды жизнь становится ношей скорби, проблемой, разрешаемой только на пути духовного поиска. Мир становится временным, постоянно стремится к саморазрушению. Не только как способу жизни, но и как её объяснению. Духовная смерть и возрождение, вечный танец богов, серия программных развоплощений и созидательных убийств.

Созидательных ли? Безусловно, мы убиваем свой грешный мир накануне его новой очистительной манифестации. И расставание с каждой иллюзией (майя) есть её убийство; невежество (авидья) убиваем знанием-верой; убиваем грех добродетелью; ненависть и зависть - любовью. Жертвы, жертвы...

В этом смысле и вовсе дерзки Упанишады: даже убийство можно принести в жертву, убив его отказом от убийства, как действа, связывающего жертвователя, взять паузу в трудоёмком процессе творения собственной личности или равно тяжком процессе развоплощения, утверждающем "я", но созданный этим "я" мир убивающем ради создания нового, ещё более совершенного "я". Я набрался духовной отваги и паузу взял.

Жертвою боги пожертвовали жертве: то были первые установления.
Ригведа 12:125:90

Даже самые светлые в мире умы
Не смогли разогнать окружающей тьмы.
Рассказали нам несколько сказочек на ночь –
И отправились, мудрые, спать, как и мы.

Омар ХАЙЯМ

Убедились Триединые, что дело возрождения цивилизации ариев – на верном пути. В верных руках. И спокойно, где-то даже равнодушно, приладились смаковать,…да нет, не нектар или,…какие у них там ещё лакомства имеются, кроме, естественно, знания. Однако, могли б эти трое, он же Твастырь, поделиться со своим новым любимчиком хоть крохами со своего роскошного пиршественного стола: Знаниями Бездн. А то он всё сам, да сам: поманили разве что только краешком того, что открылось ему на миг у небесного Престола.
– Да-да, – равнодушно бубнит условно, ну, вы знаете уже, Первый. Тот, что веником равнодушным всё прикидывается: видели мы уже его равнодушие.
– Обойдётся: ему в рот пальчик сунешь, а он – руку по локоть…шустрый больно.
– По локоть?! – притворно удивляется…ну, тот самый, вечно спокойный. Батюшки – что это с ним?! Да что с ним: один он что ли?! Молчун привычный, как рыба ртом зевает: миг… и разразится тирадой – ну и ну! Да что это с ними со всеми?! Огорчил их чем любимчик-то?! Да хрен там! Помочь ему, любимчику, шибко всем им хочется, а – нельзя!
– Кто родил мыслеформу «хрен»? – они дружно недоумевают. Ну, конечно же, все! Нахватались у приятелей его всякого…Казарма!
– И почему, собственно, хрен?! – опять не поймёшь, кто это. Ладно, будем считать, что это Твастырь Троицу в себе собрал – вон и словечки уж пошли! Редко они так, чтоб Три и Один! Отвыкли поди, Разъятые. А кто соединил-то, пусть и на миг, и в сознании своём только, но ведь соединил же?! Да всё он, любимчик! Вот он уже как, а?! Такое не всякому волхву под силу, а этот – гляди!
– Да, почему, собственно? – это уже Твастырь и, едино, трое в Нём.
– Если до огорчения, то какое там огорчение – растёт Мастер! А вот Знание Бездн…
Твастырь раздумчиво создаёт и тут же уничтожает некие виртуальные миры. Дожился: почти как демоны худородные дворцы свои.
– А что Знание Бездн ? Видел он это всё и ничего – не сбрендил. И снова увидеть не очень-то рвётся – всё сам хочет постичь. И правильно,…только может он не успеть: вон сколь «друзей» завёл, а они, между прочим, нашим знанием его сгубить захотели. Иначе с чего б моя тёмная ипостась, Дьявол, через Эйн-Соф со мной в Изначальную Троицу соединённый, сюда явился. Презрев свою возню с иными планами. И через авеш уже вынюхивает: чем бы ещё подгадить. Он может…
– А потому: подкинем-ка мы юноше чуток сил демонических, ну ровно столько, чтоб отбиться смог. От этих, в белом, пока дождёшься…Сами скоро дождутся: шуганёт он их на свет Божий, мой то есть, свет! А неча по пещерам высиживать, коли – дела. Вот и решено. Во вред юноша знание не использует, кровь не та.
– Это с Коршуном мы намудрили, с фаворитом бывшим – слабость у нас к таланту да характеру. Так они и у юноши в избытке, за то и люб! Глядишь и поправит нашу ошибку, как с Ваалом. Да и Яхве салазки-то загнёт: совсем опустился безумный демон пекельный, расу свою самопальную, нежить пробирочную, везде поперёд батьки суёт. А Батька-то – Я!
Так вот и ушёл Небесный Собор в Эйн-Соф на какое-то время, что для вечности – миг. Сами время создали, вот сами и пользуются. Все бы так жили – халявы б в мире поубавилось. А вернулись потому, что, ежели так и рассиживать, где боле по нраву, безответственно так рассиживать, мир свернётся в Начало: яйцо золотое! Тогда как?!

О Север! Чертог ледяных ветров,
Твердыня для тех, кто тверд!
Вернется достойный твоих даров,
Чей посох в пути истерт,
Скиталец, чьи волосы — как снега,
Глаза — как озера гроз.
И не остановит его пурга,
И не обожжет мороз.
Хвала возлюбившему твой Простор,
Вкусившему соль дорог...

Александр Аринушкин

Чего-чего, а уж соли дорог я вкусил без меры. Да и не может быть её, той меры, у познавших путь в Гиперборею. Познавших... Мальчишка в неполные 15 лет - тогда я её только познавал. На всю оставшуюся... Господи! Как давно это было, а перед глазами всё - как сейчас...
Первое преодаление-постижение Ловозера, на другом краю которого по азимуту сто пять нас ждала горная речка с загадочным именем Афанасия , моя берегиня.
Первый урок - мистический Кириллов остров. И посещение сакрального Сейдозера. Начинались будни, но отнюдь не серые: серости здесь быть не могло - и всё тут! Даже выступы нависших справа кряжей были цвета столового серебра. Оттуда, из серебряного благолепия, где пряталось за Мотка-губой колдовское Сейдозеро, вдруг выкатила набрякшая туча. Известное с древности коварство здешних гор. И всё...
Крутые гребни волн и одно спасение - Кириллов остров. Вогнутой лукой перекрывает он юго-запад озера. Бают, что ни один проходец здешних мест его не минует. Или туча загонит, или ветер снесёт с азимута, как не пялься в компас и карту. А уж на острове...
Когда кусты особо влекут, из ближнего, о, Господи! глаза и борода торчком. Это - козёл, а за его спиной в кустах целое стадо. Откуда?! До берега две версты, но кто-то их доит? У местных лопарей есть моторки? Есть, только это ничего не объясняет: их сюда не заманишь. Даже спиртом за буксировку к острову. Почему не мимо? Спросите и получите в ответ уверенное: "Мимо никак". Значит, так и будет, есть, значит, на острове что-то такое... Да уж не Беловодье ли это?!
Так судили-рядили на первом привале. Был и второй и третий: остров никак не хотел отпускать. А на первом пугнули козла, развели костёр, пошёл трёп... И тут зазвонил колокол...

Нельза останавливаться на пути к своему, тому, что манило и звало, мучило несбывшимся, дарило надежду. На волшебном колесе обозрения жизни не предусмотрены временные лакуны, как и рефрены: каждый раз это другое коло и другие сюжеты. Остановки на пути восхождения заканчиваются чудовищными провалами в безвременье, а ещё хуже - в легковесность бытия. Как только я переставал ощущать ветер перемен и зрить утомительное постоянство, я тотчас взрывался безумием предприятий, от которых ходуном ходили сферы, а Наставник бросал всё, чтобы поспеть перекрыть мне этот мой путь в запредельное. Рано...
Давний сонет быть может и сейчас подскажет мне такое решение, от которого снова загудят сферы, а волхв Никола привычно подпояшется и возьмёт в руку посох.

Я рано начал доверять себе
И не чураясь доброго совета
Внимал я тайны чудной ворожбе
Что мне порою открывала Лета

В Гиперборее у начала света
Я часто шёл наперекор судьбе
Безумец юный я искал ответа
Изнемогая в яростной борьбе

Я бился дерзко и самозабвенно
О! Сколь познал провалов и удач
И ада рёв, и музыку Вселенной

Мне случай плёл из этой жизни бренной
И тлен и слепь, а я и жив и зряч
Вновь полон сил...и тайны сокровенной

Белый лебедь

Белый лебедь, лебедь чистый,
Сны твои всегда безмолвны,
Безмятежно-серебристый,
Ты скользишь, рождая волны.

Под тобою - глубь немая,
Без привета, без ответа,
Но скользишь ты, утопая
В бездне воздуха и света.

Над тобой -Эфир бездонный
С яркой Утренней Звездою.
Ты скользишь, преображенный
Отраженной красотою.

Символ нежности бесстрастной,
Недосказанной, несмелой,
Призрак женственно-прекрасный
Лебедь чистый, лебедь белый!

Константин БАЛЬМОНТ

За первые четыре дня подъёма нашего по милушке Афанасии случились два события: первая пещера и баня. Кроме того был первый в моей жизни хариус, пойманный собственной рукой во время перекуса на редком для Афанасии плёсе, когда решили к берегу не приставать. Благо травник в термосе заваривали для таких случаев: при сплаве по большим рекам плёсы среди болот по десяткам километров, когда негде пристать – не редкость. Здесь иное: тихая вода была коротка, но уж больно чистое случилось место. Так и веяло благостью тысячелетий от покрытого сосновым бором откоса крутой горы. Речка тихо млела в тени нависшего уступом кряжа, да ещё радовала глаз семья лебедей – совсем ещё желторотые птенцы и их родители.
– Какие милые пушистики! – Натка восторженно всплеснула руками и чуть не выбила кружку из руки Николы, – ну так бы и расцеловала.
Между тем мама-лебедь учила детишек нырять, а папа тут же ловил малька, кося глазом в сторону лодок, катамараном дрейфующих по плёсу.
Озорство буйной, только что полученной силы разума, вдруг охватило меня неведомым ранее восторгом Творца кудес! Я строго сдвинул брови. Нос уткнул в верхнюю губу, а нижнюю дудой выпятил вперёд и вверх наподобие клюва, горлом издал утробный клёкот…и исчез. Вместо юного волхва перед птенцами был сам двойник папаши-лебедя: вытянутая вперёд шея над отведёнными назад плечами-крыльями, хитро скошенная вбок голова с одиноко смотрящим подозрительным глазом. Сходство было поразительное: принц Лоэнгрин в образе лебедя. Я ещё раз издал клёкот, малыши замерли. И... под негодующий гогот матери порскнули прямо к лодкам. Настоящий папа-лебедь лишь глянул на шалунов и резвящегося принца… и нырнул за очередной рыбкой. Увидев реакцию главы, успокоилась и мать.
У лодок малыши засомневались, но я издал губами шипение и погрузил голову в воду. А когда голова вновь оказалась над водой, между губ трепетал хвостик рыбки! Всё, это была последняя капля! Мгновение, и самый шустрый уже тянул хвостик к себе, а я шутливо сопротивлялся: дразнил. Потом я кормил других осмелевших малышей с губ наподобие того, как кормил в детстве сизарей. Влах с другого борта таскал для царевен сачком малька, а те кормили им стайку – тоже с губ. Никола в сторонке жужжал камерой, и всем было, ну прелесть, как хорошо! Перекус затянулся, детвора вскоре уплыла на призывный клич матери, а девы всё не могли уняться, ахали и сюсюкали. Под эти ахи и охи я закинул мелкую блесну на щурёнка или окушка – в вечерний приварок к пакетному супу, как делали, и успешно, ещё на Ловозере. А вынул приличного хариуса, которого здесь просто быть было не должно: его место в стремнине и на порогах, а не на плёсе, пусть и не стоячем. Поскольку я только собирался половить эту волшебную северную форель при удобном случае, то воспринял происшедшее как маленькое чудо, а забавы с царскими птенцами - естественными и приятными. Девочки думали иначе, своего Лоэнгрина обожали, что не мешало иметь свою точку зрения: лебеди – вот чудо, а какой-то там «карась» – блажь. Впрочем божественную скоросолку из хариуса, натёртого солью и полежавшего четверть часа, – юные лебединые девы, сиречь будущие Валькирии, ели явно с удовольствием. Вдруг Ната умолкла на полуслове и подняла руку с браслетом. Глаза у змейки пульсировали багрянцем…

МОЖЖЕВЕЛОВЫЙ КУСТ
Я увидел во сне можжевеловый куст,
Я услышал вдали металлический хруст,
Аметистовых ягод услышал я звон,
И во сне, в тишине, мне понравился он.

Я почуял сквозь сон легкий запах смолы.
Отогнув невысокие эти стволы,
Я заметил во мраке древесных ветвей
Чуть живое подобье улыбки твоей.

Можжевеловый куст, можжевеловый куст,
Остывающий лепет изменчивых уст,
Легкий лепет, едва отдающий смолой,
Проколовший меня смертоносной иглой!

В золотых небесах за окошком моим
Облака проплывают одно за другим,
Облетевший мой садик безжизнен и пуст...
Да простит тебя бог, можжевеловый куст!

Николай Заболоцкий.

Читал вот для души и вдруг прямо потянуло можжевельничком, а за ним - воспоминаниями, связанными и с Гипербореей, и с иными местами русского Севера, где этого чудесного и так любимого мною душистого деревца-кустарника растёт во множестве. А поскольку люди в коментариях к "алмазной" миниатюре от меня потребовали продолжения "алмазной" темы из моих северных одиссей, что же, вернёмся к алмазам, везению и прочим необычным предметам, которые порой заставляют сердце читателя стукнуть чуть быстрее, чем положено по метроному бытия.
Мне очень часто везло на события и людей и я считал это нормой, пока воотчию не встретился с Великой флуктуацией везения воистину мистического. Валька Гуров...
Опясывая одну из таких одиссей вот тут, я не заострился на Вальке, полагая именно себя счастливым человеком, потому что... Да вы всё поймёте, но о Вальке надо обязательно...
Взять хариуса: на той же Печоре и её притоках он уже избалован геологами, нефтяниками и прочими буровиками и проходчиками изрядно: не то что в дикой Гиперборее, где случаются места, в которых человек не бывал лет по 5-10. Да и то, пройдёт лесная служба, подправит реперы, и снова - тишина на годы. А тут в большинстве мест даже на нижних притоках каждой этой чудной северной форельке мне приходилось кланяться... Я в первые дни, пока геофизики налаживали своё хозяйство в новом лагере был занят только в дежурства, а в остальное время приноравливался с удой к незнакомым для меня по повадкам рыбным местам, облавливая все коряги и ямки округи - любимые места "стоянок" хариуса. И довольно добычливо, с оттенком местной сенсации: после пары десятков рядовых рыбёшек выудил феномен на 1570 граммов при длине 51 см, хотя справочник начальника отряда уверял, что вес хариуса в Печоре достигает 1350 граммов и длины до 47 см. Три дня мы обсуждали, как известить о случившемся научное сообщество, и обсуждали бы ещё, если бы в лагерь не прилетел с очередным вертолётом Валька...
Среди геофизиков он был единственным "чистым" геологом, а легенды о его везучести гуляли от Тимана до Апатит. Мой прибор нашёл с десяток аномалий с заданной электрофизикой и магниткой, но шурфы, битые в коренную породу давали зеро. На меня косились, так как я ещё и камералку считал по своим замерам, я ярился... и превратился в заядлого рыбака, лишь бы не видеть этих косых взглядов, которые только полевая этика не позволяла превратить в забористый мат по поводу "науки". Кто знает, что такое молотить 4-5 метров до коренной, а потом ещё и в неё заглубляться, их поймёт. Прилёт Вальки и был связан с желанием разрубить этот гордиев узел, так глубоко и почти мистически верили в его фарт.
И он проявился сразу... на хариусах.
- Место под шурф определим завтра, а пока покажи мне ту ямку, где словил своего красавца.
Я только пожал плечами, полагая деликатность этого писаного красавца в шикарной экзотической бороде, в то время как мои молодые клочья... н-да. Деликатность, которую он, тридцатилетний таёжный волк мудро проявлял к почти мальчишке в связи с открытой обструкцией моего прибора и метода. Не знал Валя о гиперборейской закваске искателя-одиночки и характере, выработанном годами работы над собой. Но, дело прошлое, к ямке я его повёл под откровенные ухмылки геофизиков: сейчас будет интересно.
Ну что интересное мог показать их кумир на ямке два на два, которую я и сам не пропускал уже третий день в своих блужданиях с удой. А он показал... Это было серебристое чудо почти один в один вровень с моим (я в глубине душе полагал, что чуток поменьше), но когда он полез в карман штормовки и волшебно вынул универсальный рыбачий безменчик... одним словом, 1650 и 52: рекорд века продержался ровно три дня!
Под вечер, когда мы уже рылись в моих лентах, привязывая их данные к местности, он вышел "прогуляться до ветру", прихватив ружьё: в округе шалила россомаха - гнусная помесь гиены и медведя, но куда страшнее и той и другого по повадкам и коварству.
Нет, он не грохнул, как вы ожидаете, эту тварь, разорившую неделю назад нашу коптильню, хотя уже через минут пять после ухода в кусточки открыл пальбу преизрядную. Оказывается у него, сидящего на корточках со спущеными (пардон, дамы) портками, решил под носом прогуляться глухариный выводок, уже почти вставший на крыло, и он спокойно прихлопнул их вместе со здоровенным папашей - целых 4 штуки.
- Я бы больше взял, если бы не штаны, оправдывался он, явно понятия не имея, что наш и два два лёгких отряда по соседству, обслуживаемые одним вертолётом, не видали дичины уже месяц, со старых стоянок.
- Отправим им подарочек, - солидно изрёк Валя, всё оказывается знавший, как бы оправдываясь, что так много настрелял.
Мы снова уселись с ним за ленты самописцев, мои вычисления и данные авиаразведки малых высот. Он ползал по карте, сопел и что-то бубнил под нос, а потом глянул на меня с каким-то новым интересом.
- Ты сколько у нас?
- С мая и в гробу бы я видел ваше 2-е стратегическое управление, если бы вы так не платили за НИИ и ОКР: мне военные моряки столько не платили за внедрение, а уж про вашу общую геологию и нефтянку я молчу. А что?
- То есть, ты в геологии - ни бум-бум.
- Ага, - радостно подтвердил я, - и даже больше. А что?
- Прекрати эту еврейскую манеру - вопросом на вопрос. Наш Канторович так не делает, хоть еврей чистейших кровей.
- Потому и не делает, так делают жиды.
Валя с новым интересом уставился на меня.
- Есть разница?
- У вас ещё Персиц в главных геологах ходит, вот и сравни. Я ни того, ни другого в глаза не видел, но по их повадкам всё вижу насквозь: еврей и жид.
- Завтра обоих увидишь, - как-то рассеяно заметил он, разглядывая меня почти неприкрыто.
- С чего бы это? Серега (нач.отряда) с ними через Москву по рации общается, там они и мы им в упор не интересны, неудачники.
- Кстати, у него авральный сеанс во сколько?
В 22-00 и через Усть-Цильму.
- Ничего, там дальше передадут. Пойди-ка, дружок, да потихоньку скажи ему, чтобы чтобы Канторович выдвигался завтра утренним почтовиком в Печору: оттуда 2 часа на борту лёту к нам - пусть сейчас авралом Серёга всё передаст, да из палатки всех выпрет на время связи. Ещё Шеве в авиаотряд пусть передадут: в 12 примерно - готовность и пусть с нашей волны не слезает.
- А ты?
- Он снова уставился на меня своими синими брызгами и тут я сначала почувствовал, а потом и увидел, что этот детина волнуется как дитя.
- Это хорошо, что ты не геофизик и, тем более, не геолог.
- Ага, - легко согласился я, - в отместку разглядывая его почти бесцеремонно, как он меня давеча. - И что?
- Жид, - задумчиво протянул Валя, - по твоей же квалификации: вопросом на вопрос. А с виду - славянин.
Он явно на что-то решался, а я не торопил, хотя внутри уже разгоралось знакомое предчувствие удачи.
- Значит, не подгонял ничего даже во славу своего хвалёного прибора: не под что было подгонять.
- А было под что?
Он вздохнул и - как в омут:
- Под это!
И подтолкул ко мне карту со своими пометками.
- Ты физик-математик и всё увидишь, смотри...

НАД СЕВЕРНЫМ МОРЕМ 
Над морем, где древние фризы,
Готовя отважный поход,
Пускались в туман серо-сизый
По гребням озлобленных вод,-

Над морем, что, словно гигантский,
Титанами вырытый ров,
Отрезало берег британский
От нижнегерманских лугов,-

Бреду я, в томленьи счастливом
Неясно-ласкающих дум,
По отмели, вскрытой отливом,
Под смутно-размеренный шум.

Волна набегает, узорно
Извивами чертит песок
И снова отходит покорно,
Горсть раковин бросив у ног;

Летит красноклювая птица,
Глядя на меня без вражды,
И чаек морских вереница
Присела у самой воды;

Вдали, как на старой гравюре,
В тумане уходит из глаз,
Привыкший к просторам и к буре,
Широкий рыбацкий баркас...

Поют океанские струны
Напевы неведомых лет,
И слушают серые дюны
Любовно-суровый привет.

И кажутся сердцу знакомы
И эти напевы тоски,
И пенные эти изломы,
И влажные эти пески,

И этот туман серо-сизый
Над взрытыми далями вод..
Не с вами ли, древние фризы,
Пускался я в дерзкий поход?

Валерий БРЮСОВ

Писал я уже здесь об истинной столице. Сколько шансов упустили правители России, чтобы воистину возвеличить и так великое. По дури спесивой, безоглядно на потомков: лишь бы себя увековечить. Взять хоть историю с Петербургом.
Говорили, рассказывали староверы-поморы Петру про моря незамерзающие и бухты огромные, удобные. Демидов от Балтийской лужи, сколь мог, открещивался. А вот на Медвежьем брался чуть не на свои кровные форты и верфи новой столицы заложить.
Не даром облюбовали гордые поморы, не знавшие барской крепостной неволи, эти места. Во все времена просилась сюда, на 10 градусов выше нынешнего Питера, столица империи. И не Испания и Англия, а Россия стала бы великой морской державой на столетия раньше, оседлав оконечность Гольфстрима. Знал про то Иван Грозный из своей знаменитой либереи, поручил Строганову сие великое дело... Эх, кабы не смерть Ивана, да не Смута. Романовы замухрышками оказались во все свои царствования.
Подумать только: чья кровушка истинное величие России придала? Не Пётра, не-е-ет, не этого самодура и чёртушки - Екатерины! А Пётр, что Пётр: Питер вот на костях, да Балтийская лужа с кучей проблем. Хорош ныне Питер, чудо как хорош. А стоял бы десятью градусами выше - Царь царей всех городов во все времена.

* * *
Над зыбкой рябью вод встает из глубиныПустынный кряж земли: хребты скалистых гребней,Обрывы черные, потоки красных щебней —Пределы скорбные незнаемой страны.Я вижу грустные, торжественные сны —Заливы гулкие земли глухой и древней,Где в поздних сумерках грустнее и напевнейЗвучат пустынные гекзаметры волны.И парус в темноте, скользя по бездорожью,Трепещет древнею, таинственною дрожьюВетров тоскующих и дышащих зыбей.Путем назначенным дерзанья и возмездьяСтремит мою ладью глухая дрожь морей,И в небе теплятся лампады Семизвездья.Максимилиан ВОЛОШИН

Всё это великолепие скромной красы Севера оставили мы за спиной - на Ловозере. И первое испытание Шумовкой - тоже позади, но впереди ждала ступенька похитрее: порог, и почти сразу - волок. Это потом волоки стали такой же привычкой, как утренний моцион с обязательным обливанием ледяной водой.А тот волок был первым. Но сначала - порог.
Прокушу проходили с царевнами. Порог был с сюрпризом: слив проходили на полной скорости с гребком, летели на три зуба подводной скалы, потом резко табанили, сваливаясь в заводь справа, которая обратным потоком сама тихо прибивала к берегу. Если скорости не хватало или табанили рано, то выносило в левый, ложный слив, где ждали зубья подводного гребня. А табанили поздно – то же самое, но по центру и на скорости: шкуру байдарки, а, возможно, и наши тут пришлось бы латать всерьёз. Однако обошлось и в полдень группа ушла влево, в секретную протоку староверов, а для погранцов приток уходил по маршруту направо, к Песчаному озеру. Натка уже видела вдали слева заветную вёшку. Кто ходил по зыбкому дерну среди предательских ярко-зелёных "окон" без дна, могут пропустить эти строки, остальные – к фильму «А зори здесь тихие…». Волок был короче предполагаемого ранее вдвое и ровно вдвое забрал больше сил, но в полночь мы уже умывались в Варзуге и терзали рюкзак с едой.
На Варзуге тоже был свой Падун – красавец 8,5 метров, мощно отсекающий заболоченный плёс в пятьдесят вёрст с каньоном седого серебра в конце от горной части реки. После унылых болот с перекусом в лодках на воде это была награда. Знать бы, что совсем скоро эта "награда" будет хладнокровно и красиво убивать меня в лунную ночь и при северном сиянии - обрамлении моей смерти также безумно красивом.

Изгнанники, скитальцы и поэты, —
Кто жаждал быть, но стать ничем не смог...
У птиц — гнездо, у зверя — темный лог,
А посох — нам и нищенства заветы.

Долг не свершен, не сдержаны обеты,
Не пройден путь, и жребий нас обрек
Мечтам всех троп, сомненьям всех дорог...
Расплескан мед и песни недопеты.

О, в срывах воль найти, познать себя
И, горький стыд смиренно возлюбя,
Припасть к земле, искать в пустыне воду,

К чужим шатрам идти просить свой хлеб,
Подобным стать бродячему рапсоду —
Тому, кто зряч, но светом дня ослеп.

Максимилиан ВОЛОШИН, "Венок сонетов"

Не мог я до конца осмыслить этих строк венка в 14 лет, когда впервые прочёл Волошина, и через 5 лет не смог соответствовать замыслу, выискивая у "серебряных" новых откровений, чтобы положить их на музыку для нашего студенческого ансамбля. Ещё не было циклов Тухманова, а мой цикл на Вознесенского "Дубовый лист виолончельный" ждал своего часа.
А потом была Пугачёва с сонетом Шекспира, который мы уже пробовали годом раньше на совсем другую музыку. Я упёрся в арийские гармонии, а основной наш "композитор" учился в Гнесинке по вокалу и требовал модного фальцетного пения, при том, что имел роскошный баритон. Сонет мы испоганили, но, слава Богу, поняли это сами, а Алла своей экспрессией нас окончательно примирила. И вот тут я снова вспомнил про Волошина, которого горлопанил на музыку гимнов в порогах, когда в очередной раз стрингера звенели возмущенно от моей манеры прохождения чудовищных сливов с гребком там, где приличные люди табанят в четыре лопасти.
Вот там Волошин шёл прекрасно, а понимался - как будто писан был тут, в порогах. Не мог смутить ни посох, потому что это был призыв судьбы, ни обеты, которые предстояло сдержать: только жребий. Который звал к чужим истинам, чтобы прошедшие сквозь тебя, испытавшие твою волю и смирившие твою гордыню, слепящую тебя при свете дня и полярной ночи, открыли они для тебя новый мир, в котором первым актом твоего творения в нём было сотворение себя.
Не знаю уж, как удалось мне донести всё это, не расплескав и не утратив свежести первого впечатления, но Якушин пел этот гимн своим прекрасным баритоном, а когда вдруг взрывался вверх на целую октаву, то, поверьте, то был не фальцет: чистейшее меццо!
Я открыл мир Волошина друзьям моим, Якушин открыл в себе большого и серьёзного музыканта и только басист наш, безголосый виртуоз Юра, впервые пожалел, что не может хоть что-то пискнуть в микрофон. Микрофон и аппаратура у нас, собранная нашими руками студентов лучшего вуза страны в области электроники, позволяли любой бездарный писк превратить во вполне безобидный вокал, но Юра знал цену этому вокалу. Он мог покуражиться на рядовом выступлении, потому что действительно был виртуозом, и ему многое спускалось, но Волошина... Выходит, этот скептик, считавший совершенством в поэзии "Чижик-пыжик", тоже что-то в себе открыл. Как и я...

Не успел я найти Учителя, каковым стал для меня Никола Русый, как явилось снова знакомое, острое, почти болезненное стремление именно сейчас, через сомнения наставника и непонятную осторожность волхва Сергия, попасть сюда, в колдовской край моих детских снов - Гиперборею. Говорю, почти болезненное и сам не верю: я в то время прошёл четвёртый уровень и эмоциями владел изрядно, но кто не испытывал на себе этой древней силы... Действительность превзошла всё мыслимое.
Противоречивые чувства испытывает всяк, возжелавший приобщиться тайн, экзотики места или эзотерики знания у входа через Мотка-губу, в таинственную сакральную часть Северной працивилизации - Сейдозеро. И не мудрено: такого загадочно-тревожного места не сыщешь более нигде. Там, дальше, за узенькой протокой прячется каньон шириной около 12 м и в пол версты высотой, о котором даже местные лопари только догадываются. Особый трепет охватывает любого, пожелавшего проверить тайное знание ариев. Даже трепет, охватывавший меня через годы в царской зале пирамиды Хуфу, не шёл ни в какое сравнение с тем, что испытал я здесь. Ни звука, ну просто оглушительная тишина вокруг. Только вёсла плещут и полоска неба вверху. Чёрного и в звёздах, колющих зрачок. Состояние полуобморочное.
Потом, за 12 заходов со мной там кто только не был - все поворачивали едва ли не на первой сотне метров. Но в том первом погружении накануне истинного восхождения откуда что бралось. Никола доверился мне и не пожалел, а ведь было, было от чего тревожиться ему, знавшему загодя всё, что мне предстояло. Верил...
Семья Рерихов описывает в дневнике за 22.08.18 г., как Святослав схватил там, прямо в лодке, истерику, которая длилась 3 дня, а Николай с Еленой впали в глубокую депрессию. Все, разумеется, повернули назад. "Нас здесь не пропустят," - таков был вердикт Елены и все с облегчением его восприняли...
И вот ты тут, всё это знаешь и ты - один. Слегка покалывает левый висок, да наплёскивают на сознание волны безразличия к всему происходящему вокруг. В панораме выхода из каньона прямо по курсу вляется Куйва: наскальное изображение старика около 100 метров с крестообразно раскинутыми руками. Та самая тень на скале великана, поражённого молнией. Как тень в Хиросиме. Если к нему подплыть хоть чуть поближе - он исчезнет, а так - в самый раз. И начинается долгая безмолвная беседа...
Сколько их было потом, таких бесед, пока приходили в себя на дальней излучине Мотки незадачливые мои спутники. Но тогда всё было впервые. И первое над чем я задумался и решил проверить опытным путём, это природу сознания здесь, в таинственном Космосе Гипербореи.
Сознание должно быть не только у тех, кого мы называем «существами», схожими с нами по функциям. Предметы и явления движения не могут не осознаваться сами по себе.
Вне общения «существ», позволяющего заключить о существовании сознания в другом, каждый считал бы сознательным только себя, а иных относил бы к «мертвой» природе. Это дурно пахнет: зоофобия или даже фашизм, а ведь я только задумался об одной из граней сознания.
Только существа, сознающие себя в трехмерном мире, нам интересны. Других нет: узнать о них невозможно. Все «существа», сознающие себя вне трехмерности, нам недоступны. Чувства не позволяют увидеть, ощутить "контакт" и его проявления видятся действиями мертвой и бессознательной природы.
Способность аналогии ограничена трёхмерностью, вне которой видишь невозможным логическое мышление. Кажется мертвым все, что живет и сознает себя по иному.
Но ничего мертвого в природе быть не может. Жизнь и сознание должны быть во всем. Жизнь и сознание составляют мир. Вот такими дихотомиями и изводил я себя, сводил себя с ума опытами в Гиперборее накануне погружения в мир пещер.
В тот первый раз погружения в Гиперборею, куда я просто удрал от Наставника, не предполагая даже, что меня могли в любую секунду вернуть, на Сейдозере и среди сакральных триг, я сразу погрузился в опыты, выводящие меня далеко за пределы возможного. Как передать охватившее меня чувство?!
Всё ожило - ничего мёртвого, ничего без души. Жизнь во всём: я «вижу» Бесконечность, ощущаю на вкус вечность и бессмертие. Затем всё исчезает. В памяти остаются крохи; смутные, невыразимые переживания; я и передать-то могу лишь малую толику происходящего со мною.
Невозможно контролировать, коогда «это» приходит; иногда возникает чувство ужаса, иногда же - слепящий свет озарения. Многое понятно, открываются новые дали, но длится всё это - мгновения, которые столь кратки, что нельзя даже быть уверенным: я нечто увидел. Свет озарения гаснет, прежде чем я успеваю осознать, что я видел.
Пробудить этот удивительный свет становится всё труднее. Кажется, что первый опыт уже дал мне всё, а остальное - повторение тех же явлений в сознании. Понимаю, что это не так, что всякий раз я приобретаю новое, но от этой мысли очень трудно избавиться. Она купирует ощущение беспомощности сознания, возникающее как при быстрой езде: на пролетающее мимо можно бросить беглый взгляд, но столь краткий, что не в состоянии успеть осознать увиденное.
Опыты лишь подчёркивают мою неспособность овладеть тайной. Мысль не может ухватить и передать то, что порой ясно понимается: она медленна здесь, чудовищно медленна и неповоротлива. Нет слов и сравнений, чтобы передать то, что я видел и сознавал в такие мгновения. Задержать их, удлинить, подчинить своей воле - вот чего я добиться не могу никак.
Не могу даже припомнить, а потом пересказать всего: оно исчезает, как исчезают сны. Быть может, и сами эти переживания - не более чем сон. При этой мысли невольно охватывает отчаяние! Истинное ведение где-то тут, рядом…
Во всех моих опытах в Гиперборее есть привкус реальности, который невозможно подделать; здесь ошибиться нельзя. Я прохожу сквозь сумерки сознания, замешанные на недоверии к происходящему со мной, сознания, то и дело выбивающего меня из привычного круга подконтрольных трансформ в мир анимаций потаённых смыслов, едва узнаваемых по прежним посещениям этого странного мира. Всё зыбко, наполнено мистического созерцания внутренних сущностей предметов и явлений, но я знаю, что все это есть, я в этом уже убедился. Единство существует. Я знаю, что оно упорядочено, бесконечно, обладает одушевленностью и сознанием. Но как связать эти навьи чары с явью, горнее с дольним?
Я инстинктом угадываю границу, за пределы которой выйти невозможно. Работа моей души снова стоит: я не могу заставить себя думать о безграничности познания, когда вижу уже его пределы. Старые методы не годятся, необходимы какие-то другие. Оказывается, что полагающие достичь тут чего-то своими способами, так же отчаянно слепы, как все те, кто вообще не подозревает о возможностях нового знания. Я – слепец…
И всё-таки я нахожу его после череды преодалений, обретя важное для себя понимание.

Безумный, с прозорливостью слепца
Я рвался к безднам звёздным, я желал
Отведать вкус начала всех начал;
Изведать смысл у самого Творца

В спиралях без начала и конца
Галактик свет я дерзко похищал
И буйный звёздный ветер укрощал
Под знаком Ориона и Тельца

Каких сокровищ c эдаким трудом?
Несчастный, что искал я в звёздной мгле?
Пылал, струился, покрывался льдом...

Я в травы пал, пылает лик стыдом
Смирив гордыню, я прильнул к Земле...
Здесь и начало, и мой звёздный дом.

Когда я блудным сыном вернулся из Гипербореи, точнее было и не передать тогдашних моих ощущений, а находил мой мятущийся дух успокоение в музыке, в гимнах, которые сам сочинял и разыгрывал я в одиночестве на природе, у Дона, чувствуя незримую опеку Хранителей. Им тоже было тревожно, но они знали, ведали: мне сейчас надо было разобраться в себе. А помогала мне музыка, природа и откровения "серебряных"...
см. ранние коментарии!

Ничем не обделила меня судьба: у меня были друзья из тех, что на всю жизнь. Две чудные девочки из семей родовых казаков и юный казачок Юра – ученик мамы. Ната и Мила, казачки той особой красы, что создана для любви и царения, учились со мною с первого класса и были замечательными подругами. Мы вместе делали уроки, плавали через Дон в самом широком месте, а вечером целовались в кустах сирени. Испытывая волнение таинства, и ровно ничего от физиологии. Юра в этих забавах участия не принимал. На его совести были коньки, два велосипеда и обучение игре на гитаре. Я был самым младшим, но именно мне доверяли своих чад и здоровенный казачина Петро, и утончённые, с флёром восточного шарма, но истинно арийского корня, «предки» Натки. И, наконец, мать Юры, тихая тетя Вера, несущая крест матери-одиночки при муже, получившем десять лет за участие в Новочеркасском восстании. И именно я отвечал за все последствия общих фантазий. Ради верной свиты.
Ната с Милой теперь всегда были рядом, но их время ещё не пришло. Они, не задумываясь, перевелись за мной в лицей, понятия не имея, что будет тут, хотя и знали – медаль без проблем в прежней школе, не гарантировалась вовсе в лицее при университете, с повышенными требованиями к сложности в изучении математики и физики. И лишь несколько посвящённых в суть замысла знали, что в одном из классов вместе с «мажорами» из семей прокуроров и судей, завмагов и партийной элиты, а также профессуры и творческой интеллигенции, будут готовиться к будущему несколько ребят из семей учителей, врачей и признанных мастеров какого-либо дела. Ради них и создавался лицей как модное учебное заведение для элиты. Они то и были этой элитой – прошедшие отбор по критериям, о которых не имели понятия те, кто считали себя элитой и модный лицей пробивали. Ната и Мила ни о чём таком не знали, довольные, что прошли отбор и будут учиться сложной математике и физике с другом, влюбившим их не только в себя, но и в эти науки, научившим их познавать, а не узнавать, ведать, а не верить на слово. Верить на Слово нужно только Богу.
И пока Ната точёной фигуркой и огромными глазищами смущала «мажоров» на «нулевом» семестре в июне, а Мила ворожила чудной косой и томной грацией, я готовил их к иному. По рождению мы все были «октябрята» и до совершеннолетия, которое у ариев в пятнадцать, им ещё предстояло познать немало. Гвидон уже приглашал девочек на Буян: перед лицеем это было необходимо - пора и в Путь. До совершеннолетия, которое у ариев в пятнадцать, им предстояло познать немало. Трёп, который я ранее оплетал гентским кружевом ведомого, от которого сладко кружило голову милым ундинам, теперь всё чаще превращался в порхание эльфов мыслей среди арабесок потаённых смыслов. Обычный вечер, берег Дона…
– Дружочек, – Ната невидяще глядит перед собой, не замечая, что давно держит мою руку в своих тонких трепетных пальцах, – а ведь они знали, что умрут, а всё равно,… – я только что поведал из «Велесовой книги» как Кама и Ока любовь друг другу в дар принесли, – …розами, как стрелами. Да после такого, дружочек, даже смерть красна – после такого дара. Да-а-а…
– Дар, – Мила сидит у самой воды, охватив коленки и, склонив голову чуть набок, так, что коса русой змеёй уползает со спины в траву, вслушивается, – дар! Славно как выходит?! Мы слова баить стесняемся, а они вона как, целый мир. Ты скажи, это что, дар у тебя? – она всплеснула руками, – ты глянь, опять дар, с тобой скоро молиться на слово станешь. Отчего у тебя слово так красиво играет?!
Мила томно вздохнула, забросила косу за спину и…
– Отпусти ты наши души девичьи!
Куда томность девалась, чёртик из коробочки, в миг рядом со мной оказалась, глаза пылают, чисто ведьма. – О чём нам, умненьким, с женихами теперь гутарить?!
Она валит меня на спину, прижав к земле телом и уколов сосками крепких спеющих грудей.
– Скажи, беда ты наша!
И целует, ещё и ещё, – ах, как сладко!
А сверху уже навалилась, визжит, хохочет Натка.
– И я, и я хочу, зацелуем его до смерти.
Русалки, ведьмы; ах! какие ученицы растут!
– Нет ты скажи, долго нас мучить будешь?! …
Потом, притихшие, лежат рядом, глядят отрешённо в звёздное небо. А я спрятал в ладони их трепетные, тонкие пальчики и магией касаний ведаю, как они мне дороги.
***Интересно мне, и вам будет полезно последить, как меняется, насыщаясь и углубляясь понятийно, наш язык. Наташа изначально говорила чисто и правильно: школа питерского морского офицера и блокадницы, хоть их родители и были с Дона, куда они и вернулись из Порт-Артура, после выхода отца Наты в отставку. Люда, коренная станичница, мягко произносила «г» и пересыпала речь казачьими словечками. Я долго сохранял неистребимую мягкость южнорусского произношения. На этой основе образовался универсальный язык нашего общения с внешним миром. Плюс веденье и санскрит, дополненные языковыми уроками Баюна и средой Буяна. Мысль произнесённая у нас не становилась ложью. Для нас началом было слово – Логос. Это и помогло за год создать свой эгрегор без помощи Собора. Явление уникальное!

ГРЯДУЩИЙ ГИМН

Солнце летит неизмерной орбитой,
Звезды меняют шеренгами строй...
Что ж, если что-то под солнцем разбито?
Бей, и удары удвой и утрой!

Пал Илион, чтобы славить Гомеру!
Распят Христос, чтобы Данту мечтать!
Правду за вымысел! меру за меру!
Нам ли сказанья веков дочитать!

Дни отбушуют, и станем мы сами
Сказкой, виденьем в провале былом.
Кем же в столетья войдем? голосами
Чьими докатится красный псалом?

Он, нам неведомый, встанет, почует
Истину наших разорванных дней,—
То, что теперь лишь по душам кочует,
Свет, что за далью полней и видней.

Станут иными узоры Медведиц,
Станет весь мир из машин и из воль...
Все ж из былого, поэт-сердцеведец,
Гимн о былом — твой — восславить позволь!

Валерий БРЮСОВ

Жадность, здоровая жажда открытия, охватила тогда всю экспедицию, и, уж точно, начальника той партии, нашей партии, которая отрабатывала кощунственную идею о возможности нахождения здесь, на Крайнем Севере Европы, алмазов - его, начальника партии, идею. А он мучился в соседней палатке от язвы, но ел с нами тушонку во всех видах,...и снова мучился,... пока была тушонка. Пока...Эта самая страсть к поиску, это безумство охватило всех нас,...потому мы и оказались в конце сентября в устье Мезени с ящиком томатной пасты и мешком манки на всех... Ни соли, ни сухарей, ни сухого молока: манная каша на болотной воде с томатным соусом две недели,... пока через снежные заряды к нам пытались пробиться вертолёты Тимано-Печорского авиаотряда.
Через примерно неделю, от голода или от уникальных свойств здешней среды (теперь я знаю - да!) начал я кое-что понимать... В общем, Бог с ними с профилями, алмазами лучшими в мире и историей о том, как нас спасали,... думаете на этом всё закончилось? Расскажу как-нибудь позже, если кто захочет. А тогда меня посетила мысль... Нет, мыслей было много, но та запомнилась, врубилась в подкорку...
Тогда уже я порой точно грезил наяву, а после находил в тайничках подсознания, мысли, доселе неведомые, но главное - ответы на часть заданных себе по этому поводу вопросов... Так вот и эта мысль, которую я сразу узнал, явилась недавно, так меня поразив в новом, отстоявшемся в подкорке обличьи, что я немедля внёс её в свою книгу и даю здесь так, как она там, в книге, выглядит.
Есть на Руси места, попав в которые истинно русская душа обретает на время позабытые за долгие скитания в миру свойства. Редкий народ сумел пронести через тысячелетия то, что метафизики и философы, поэты и историки, иначе, весь добрый люд, кому и в голову не взойдёт считать свой гордый род от обезьяны, зовут одним словом – дух. Но чтобы дух, вера и Традиция вместе – такое, воля ваша, есть только у русских. Вот вам она, неразрешимая великими умами загадка русской души. Значит, не столь уж велики были эти умы, коли не углядели главного: вера для русского человека соединяет слово и знание разом. Три в одном – ведическая Троица. Вот и вся тайна.

Только человек сопротивляется направлению гравитации.
Фридрих Ницше

После памятного случая с купанием, установившего меж нами некую трепетную и доверчивую близость, я надеялся, что Лада поможет мне и в себе самом чуток разобраться, но не ждал скорого результата. Правда, опять случилось знание-мерцание, но связано оно было с такими событиями...
Прорвался я-таки в Универсум, но то было запредельное погружение на тончайшей грани бытия, лишь в конце явившее миг истины: вечные кошки-мышки с Творцом. Чуя уже подвох, я ловил блики сути: само явление Лады в тот миг являло протест земной тяге и снисходительное терпение к её временному диктату. Случилась возможность, и она сделала то, что хотела сделать всегда: взлетела над обстоятельствами. Не сразу презрела земное, а рассталась с его путами бережно и неспешно. Потом был поцелуй в келье, потрясший её, да и моё, существо, нападение на меня после проводов Лады из "Октября" к тётке, и непростой разговор с полковником, о чём позже.
Почти весь следующий день мы провели вместе. И вот теперь снова мы на берегу Дона в том самом месте, где...в том самом. И опять Лада привела меня сюда. Здесь и предстояло мне услышать то, что не ведал мне и Наставник.
– Мой род устроил пристанище веры на Балканах. Им пользовался и наш Иисус. С семи лет до арийского совершеннолетия. Са Ту, Са Тиу, Сияние Просветлённой Веры – гора Сатба по греческой транскрипции, или Сатва у римлян. Где и передали ему наши волхвы ведическое знание.
– Почему до именно арийского совершеннолетия?
Лада от удовольствия зрить моё удивление рассмеялась:
– Спасителя стыдливо из Галилеи выводят, в цари язычников, как пророки ведали. А он арий был в земном воплощении, древнего царского рода.
– Еврейского царя Давида?
– Ария Давида. – Лада целует меня в нос. – Ария. Тут Баюн тебя подвёл: нельзя «Звёздную Книгу Коляды» по диагонали читать. Там каждое слово – Звезда. А у меня кровь предка: вещая. Ну вот и слушай.
– С семи лет волхвы учили Иисуса тайному. Что Иерусалим зовётся по имени русов, коих Арий Оседень привёл из Семиречья – ерусланы (Русланы). И что ариям (иберам, на диалекте – евреям), Бог обещал в Палестине «земли, в которых течёт мёд и молоко». Юркие иудеи, как только арии ушли в Египет, присвоили имя могучего племени – «евреи», чтоб чужие боялись. А в книгу «Числа» вписали «землю, в которой течёт молоко и мёд». Лишь местами молоко с мёдом поменяли, что их и выдаёт.
– Погоди, Лада, – я слегка разочарован. – То, что Тора – компиляция славянской ведической Традиции, мы от Аси Звездинки узнали. Что Арий и брат его Мосх у евреев стали Ароном и Моисеем – тоже.
– А что Давид есть Да Вит?!
– Ты хочешь сказать – Световит?!
– А сын его Соломон есть Сол амон – Солнце-царь. Потому Песнь Песней, суть арийский гимн, так изумительно выделяется в Торе среди тоскливых начётов веры иудеев. А ты с размаху гимном своим, да по тысяселетиям.
– Песнь Песней, вечный гимн любви, - она словно чего-то ждала, зябко трогая воду бережка кончиком ступни.
– Давай купаться, - бормотнул я в пространство, - а то… Я коротко глянул на Ладу и вдруг задохнулся, а она всё смотрела и смотрела тёмным тяжким взглядом прямо мне в зрачки. И вдруг, выгнувшись тростинкой, единым движением сбросила платьице. Ни закрыть глаз, ни отворотиться она не сказала…

Ты вся дрожишь, как ветка у пруда
Как тоненькая, тоненькая ветка
Как в солнечном пруду дрожит вода
От ласки пробегающего ветра

Вся светишься и вся ты как во сне
Вся как цветок с росинками на донце
И тянутся доверчиво ко мне
Никем ещё не тронутые солнца

Два солнца несравненной красоты
Никем ещё не тронутая тайна
Два солнца, обнажённые случайно
Их нежной красоты стыдишься ты

И вся дрожишь, как ветка у пруда
Как тоненькая, тоненькая ветка
Как в солнечном пруду дрожит вода
От ласки пробегающего ветра

Вот она Песнь Песней – арийский гимн совершеннолетия. Пронзительное понимание настигло меня в полуобморочном от экстатического неземного восторга состоянии в последний миг: иначе из Нави меня не вернул бы, пожалуй, и Творец.

Оживаю ныне потихоньку, душа тоже оживает и наполняется какими-то воистину детскими арабесками, фантазиями, которых ныне не сразу-то и сыскать в изрядно потрёпанной житейскими абсурдами, но всё той же, Богом данной душе. Как я люблю, ценю эти чистые выплески детства и юности. И долго мысли и дух стремятся к этой высоте, как стремится старый лебедь за улетающим вдаль косяком. Нет – не достигнуть… А стоит ли? Это твоя жизнь, ты был творцом своей судьбы и только тебе да Творцу доступно понимание величия или ничтожества твоего создания – себя.
И ныне изумляющий меня случай в почти пятнадцать лет оставил глубокий след в душе на всю жизнь. Тогда же это было настоящее потрясение. А всего-то: пошли побродить с этой странной девочкой Ладой к Дону. За неделю до ристалища с Сеней. Впрочем, насчёт всего-то...как сказать...
Прав, ой, как прав оказался Сеня в своих предчувствиях. Никак не могли определиться до этого дня мои с ней отношения: вроде подруга моего соперника, холодная фарфоровая куколка, ровная в отношениях со всеми. Говорила, правда, что-то такое Вера, необычное что-то, но, по-моему, лишь Сеня там это что-то увидел, даже предостеречь меня от чего-то пытался. А потом она зачастила к нам на репетиции в актовый зал. Сидит, обняв коленки и подтянув их к подбородку: слушает...
Как правило, я вскоре забывал о ней, а Сеня и того - вообще её, по-моему не замечал. Ничего себе отношения: я представил на их месте себя и царевен - ничего себе?!
А сегодня она после репетиции как бы очнулась, подошла своей странной, невесомой походкой и взяла у меня из рук инструмент. Оглядела его, как бы в сомнении, что именно эта медяшка с клапанами издавала только что звуки неземные и волнующие, взмахнула ресницами, медленно переводя взгляд с инструмента на меня.
Я ещё ничего не успел понять, а уже беспомощно барахтался в волнах волшебного голубого сияния. Тренированная воля пришла на помощь и наваждение исчезло, а Лада, как ни в чём не бывало, уже просительно тянула меня за мезинец.
– Пойдем, прогуляемся к Дону. Мягкий рывок за мизинец, невинный взгляд исподлобья и снова, – пойдём, ну пожалуйста...
Сколько и где мы бродили вдоль берега, я помню смутно, говорили мало и почти ни о чём: обычная, ну, очень обычная прогулка. Но вот дальше... Впрочем, такие вещи или ложатся в рифму, или вовсе умалчиваются. А ведь это был только пролог...

Наш Дон был дивной чистоты.
Не видел чище сроду.
Закрой глаза, – сказала ты,–
Пока войду я в воду.
Походкой лёгкой отошла
За сомкнутые ветви.
Минута тихо поплыла,
В века, в тысячелетья.

Я слышал – платьица нейлон
Шурша, скользнул в орешник.
И тихий Дон был ослеплён
Твоей красою вешней.
И уплыла ты, уплыла
Так далеко, далёко,
От лебединого крыла,
От голубой осоки.

Струились над рекой века
Их принимала Лета.
В реке уснули облака
До нового рассвета.
Давно те минули года
Тот трепет сердца замер...
Я ждал судьбу свою тогда
С закрытыми глазами

А потом она и вовсе исчезла на все дни нашего с Сеней ристалища. Возвращение же было и вовсе мистическим, но об этом чуть позже...

Из пройденных порогов Котельня выделялся особо. Нехитрый проход в главном потоке на средней скорости завершался прижимом. Лодки спокойно несло вдоль скального козырька впритык, так, что борт едва не касался стены, а под ними темнела, ворожила бездна: котёл (кратер?), заполненный хрустальной водой. Волшебное место, но и коварное. Давил на психику тяжкий козырёк скального навеса, напрягала опасно близкая стена, от которой хотелось оттолкнуться рукой или веслом. А вот этого-то делать было нельзя: любое касание – и вам обеспечен оверкиль, главный сюрприз Котельни. Пронесло, и сие было отмечено: прыгали со скалы в хрустальную бездну, испытывая восторг духа в полёте и тела в жгучей воде, пока не стряхнули наваждение колдовского места. Как выяснилось - ненадолго: у подножия скалы, с которой мы только что прыгали, нас ждал атлант, которого по утверждению Саула до судорог боялся сам каган. Учитель Саула, маг Серьги и Чёрный князь Ур. Только что тут проходила Натка, отжимая волосы, а теперь её мокрый след босой ноги попирал загнутый носок чёрного сапожка, выглядывающий из под неимоверной длины чёрного же плаща, схваченного по талии сизой перевязью, на которой покоились меч и кинжал. Трость в левой руке, шляпа в тон с одиноким сизым пером и правая рука, поднятая в арийском приветствии...
Непростой получился разговор, в котором, и на этом настоял Никола, принимал участие я. Молчаливое... Говорил в основном короткими скупыми фразами Ур, Наставник чаще кивал, но иногда тоже вставлял короткие реплики. Потом они ушли к скале и пробыли там...пробыли, а когда вернулись, на лица Ура была написана озабоченность: Никола только что поведал атланту судьбу ученика, уготованную ему ребе. "Только бы успеть," - Ур поднял руку в арийском прощании и исчез за скалой: как и не было...
Впечатлений от всего пережитого ныне хватило бы на пару-тройку маршрутов, но впереди был Сухой Иовас, главный сюрприз не только Варзуги, но и всей Русской Лапландии. Три ступени, в каждой от трёх до пяти каскадов – и всё это на бешено бурлящем серпантине длиной в версту. Сразу начались проблемы: первую ступень из-за сильного встречного ветра проходили кормой вперёд и, конечно, спутались в каскадах. Последний приняли за вторую ступень, которую рекомендовалось тщательно разведать и ставить махальщиков. Разведали, поставили и прошли на удивление легко место, собирающее по отчётам Турклуба на Моховой за сезон несколько лодок. Впрочем, весь Иовас собирал их десятками. Никола оглядел из-под руки шумящий в начале поворота перекат и беспечно высказался в том смысле, что «эту мелочь проскочим вместе, а третью ступень будем смотреть». Двинулись в "перекат", который и оказался той самой грозной второй ступенью. Что было дальше никто не помнит, сорок пять секунд растянулись на час и каждая секунда этого часа была ужас. Но, Господь милостив, опять пронесло. И пока, так и не осознав, что на самом деле мы содеяли, все пытались описать неописуемое, Наставник всё сдержанно сокрушался: как же это он оплошал – прозевал вход в "третью" ступень. Ладно, немного очухаемся – и вперёд. Правда, шумит за поворотом малость, да что там может быть, коли сам грозный Сухой Иовас с Божьей помощью покорили. Тронулись, всё ещё возбуждённо обсуждая чудесное спасение, а нас уже несло, разгоняя, к близкому, слегка шумящему повороту. В крутой дуге из пены и брызг навстречу ударило в разрыв туч солнце, осветив каньон на всю глубину, и мы разом заткнулись в потрясении увиденным и ударившем по ушам и нервам гуле. Теперь мы знали точно, как воистину выглядит ад: прямо перед нами ревела и клокотала истинно третья ступень Сухого Иоваса! Помоги нам, Господи...

1

Меч создал справедливость.

2

Насильем скованный,
Отточенный для мщенья, -
Он вместе с кровью напитался духом
Святых и праведников,
Им усекновенных.
И стала рукоять его ковчегом
Для их мощей.
(Эфес поднять до губ -
Доныне жест военного салюта.)
И в этом меч сподобился кресту -
Позорному столбу, который стал
Священнейшим из символов любви.

3

На справедливой стали проступили
Слова молитв и заповеди долга:
"Марии - Деве милосердной - Слава".
"Не обнажай меня без нужды,
Не вкладывай в ножны без чести".
"In te, о Domine, speravi!"
(На тебя, Господи, уповаю! (лат.)) -
Восклицают средневековые клинки.
Меч сосвященствовал во время
Литургии,
Меч нарекался в таинстве крещенья.
Их имена "Отклер" и "Дюрандаль"
Сверкают, как удар.
И в описях оружья
К иным прибавлено рукой писца:
"Он - фея".

Максимилиан ВОЛОШИН, "Путями Каина"

Я безумно люблю хорошее холодное оружие и совершенно равнодушен к огнестрельному. Когда в льдистом взоре соперника узришь ты понимание момента и готовность разить, помноженную на умение делать это мастерски (этого не утаить мастеру ни под маской равнодушия, ни в притушеном взоре: поздно!), всё в тебе становится продолжением клинка. И мастер понял тебя: твой взгляд выдаёт опытному взору стать воина, как по особому невинный взмах ресниц прелестницы - опытную кокетку.
Ещё меч раздумчив в ножнах, сверяя честь и долг с поступком, а рука небрежно теребит застёжку плаща, уже готового отлететь в кустарник, как гневный высверк взгляда соперника ставит точку: решено. Я никогда этот высверк себе не позволяю, помня слова Наставника: "Лучший бой тот, который не состоялся." Да и гнев для меня роскошь практически недоступная: всё в себе.
Молнии выпадов, бешеное вращение кисти, танго смерти, когда глаза в глаза и дыхание - одно на двоих. Гортанное: "Сударь!" и ответ-выдох: "Пустяк, продолжим". Выпад, уклон, холодная молния в твоей руке уже не двоится и не образует шелестящее над головой сияние коло, она рассыпалась хрустальными блестками на семь направлений: эта магия клинка есть казачий веер! Вот она, вершина, к которой вы вели друг друга через лукавство терцев и и верхние баррэ.
Выбит меч из усталой руки мастера и грудь его сама ищет смертоносное жало твоего клинка: смыть своё бесчестие. Какое бесчестие?! Мы только что создали произведение искусства, поэму малинового звона, гимн красоты движения и ворожбы томительной паузы. Ты что-то там не исполнил из веленного? Чепуха, ты был велик и уважительный кивок-поклон моей головы указывает на это...
Может ли современная подлая оптика, разящая за километр, сотворить подобное? Э-эх, человек...

Только человек сопротивляется направлению гравитации.
Фридрих Ницше

После памятного случая с купанием, установившего меж нами некую трепетную и доверчивую близость, я надеялся, что Лада поможет мне и в себе самом чуток разобраться, но не ждал скорого результата. Правда, опять случилось знание-мерцание, но связано оно было с такими событиями...
Прорвался я-таки в Универсум, но то было запредельное погружение на тончайшей грани бытия, лишь в конце явившее миг истины: вечные кошки-мышки с Творцом. Чуя уже подвох, я ловил блики сути: само явление Лады в тот миг являло протест земной тяге и снисходительное терпение к её временному диктату. Случилась возможность, и она сделала то, что хотела сделать всегда: взлетела над обстоятельствами. Не сразу презрела земное, а рассталась с его путами бережно и неспешно. Потом был поцелуй в келье, потрясший её, да и моё, существо, нападение на меня после проводов Лады из "Октября" к тётке, и непростой разговор с полковником, о чём позже.
Почти весь следующий день мы провели вместе. И вот теперь снова мы на берегу Дона в том самом месте, где...в том самом. И опять Лада привела меня сюда. Здесь и предстояло мне услышать то, что не ведал мне и Наставник.
– Мой род устроил пристанище веры на Балканах. Им пользовался и наш Иисус. С семи лет до арийского совершеннолетия. Са Ту, Са Тиу, Сияние Просветлённой Веры – гора Сатба по греческой транскрипции, или Сатва у римлян. Где и передали ему наши волхвы ведическое знание.
– Почему до именно арийского совершеннолетия?
Лада от удовольствия зрить моё удивление рассмеялась:
– Спасителя стыдливо из Галилеи выводят, в цари язычников, как пророки ведали. А он арий был в земном воплощении, древнего царского рода.
– Еврейского царя Давида?
– Ария Давида. – Лада целует меня в нос. – Ария. Тут Баюн тебя подвёл: нельзя «Звёздную Книгу Коляды» по диагонали читать. Там каждое слово – Звезда. А у меня кровь предка: вещая. Ну вот и слушай.
– С семи лет волхвы учили Иисуса тайному. Что Иерусалим зовётся по имени русов, коих Арий Оседень привёл из Семиречья – ерусланы (Русланы). И что ариям (иберам, на диалекте – евреям), Бог обещал в Палестине «земли, в которых течёт мёд и молоко». Юркие иудеи, как только арии ушли в Египет, присвоили имя могучего племени – «евреи», чтоб чужие боялись. А в книгу «Числа» вписали «землю, в которой течёт молоко и мёд». Лишь местами молоко с мёдом поменяли, что их и выдаёт.
– Погоди, Лада, – я слегка разочарован. – То, что Тора – компиляция славянской ведической Традиции, мы от Аси Звездинки узнали. Что Арий и брат его Мосх у евреев стали Ароном и Моисеем – тоже.
– А что Давид есть Да Вит?!
– Ты хочешь сказать – Световит?!
– А сын его Соломон есть Сол амон – Солнце-царь. Потому Песнь Песней, суть арийский гимн, так изумительно выделяется в Торе среди тоскливых начётов веры иудеев. А ты с размаху гимном своим, да по тысяселетиям.
– Песнь Песней, вечный гимн любви, - она словно чего-то ждала, зябко трогая воду бережка кончиком ступни.
– Давай купаться, - бормотнул я в пространство, - а то… Я коротко глянул на Ладу и вдруг задохнулся, а она всё смотрела и смотрела тёмным тяжким взглядом прямо мне в зрачки. И вдруг, выгнувшись тростинкой, единым движением сбросила платьице. Ни закрыть глаз, ни отворотиться она не сказала…

Ты вся дрожишь, как ветка у пруда
Как тоненькая, тоненькая ветка
Как в солнечном пруду дрожит вода
От ласки пробегающего ветра

Вся светишься и вся ты как во сне
Вся как цветок с росинками на донце
И тянутся доверчиво ко мне
Никем ещё не тронутые солнца

Два солнца несравненной красоты
Никем ещё не тронутая тайна
Два солнца, обнажённые случайно
Их нежной красоты стыдишься ты

И вся дрожишь, как ветка у пруда
Как тоненькая, тоненькая ветка
Как в солнечном пруду дрожит вода
От ласки пробегающего ветра

Вот она Песнь Песней – арийский гимн совершеннолетия. Пронзительное понимание настигло меня в полуобморочном от экстатического неземного восторга состоянии в последний миг: иначе из Нави меня не вернул бы, пожалуй, и Творец.

Оживаю ныне потихоньку, душа тоже оживает и наполняется какими-то воистину детскими арабесками, фантазиями, которых ныне не сразу-то и сыскать в изрядно потрёпанной житейскими абсурдами, но всё той же, Богом данной душе. Как я люблю, ценю эти чистые выплески детства и юности. И долго мысли и дух стремятся к этой высоте, как стремится старый лебедь за улетающим вдаль косяком. Нет – не достигнуть… А стоит ли? Это твоя жизнь, ты был творцом своей судьбы и только тебе да Творцу доступно понимание величия или ничтожества твоего создания – себя.
И ныне изумляющий меня случай в почти пятнадцать лет оставил глубокий след в душе на всю жизнь. Тогда же это было настоящее потрясение. А всего-то: пошли побродить с этой странной девочкой Ладой к Дону. За неделю до ристалища с Сеней. Впрочем, насчёт всего-то...как сказать...
Прав, ой, как прав оказался Сеня в своих предчувствиях. Никак не могли определиться до этого дня мои с ней отношения: вроде подруга моего соперника, холодная фарфоровая куколка, ровная в отношениях со всеми. Говорила, правда, что-то такое Вера, необычное что-то, но, по-моему, лишь Сеня там это что-то увидел, даже предостеречь меня от чего-то пытался. А потом она зачастила к нам на репетиции в актовый зал. Сидит, обняв коленки и подтянув их к подбородку: слушает...
Как правило, я вскоре забывал о ней, а Сеня и того - вообще её, по-моему не замечал. Ничего себе отношения: я представил на их месте себя и царевен - ничего себе?!
А сегодня она после репетиции как бы очнулась, подошла своей странной, невесомой походкой и взяла у меня из рук инструмент. Оглядела его, как бы в сомнении, что именно эта медяшка с клапанами издавала только что звуки неземные и волнующие, взмахнула ресницами, медленно переводя взгляд с инструмента на меня.
Я ещё ничего не успел понять, а уже беспомощно барахтался в волнах волшебного голубого сияния. Тренированная воля пришла на помощь и наваждение исчезло, а Лада, как ни в чём не бывало, уже просительно тянула меня за мезинец.
– Пойдем, прогуляемся к Дону. Мягкий рывок за мизинец, невинный взгляд исподлобья и снова, – пойдём, ну пожалуйста...
Сколько и где мы бродили вдоль берега, я помню смутно, говорили мало и почти ни о чём: обычная, ну, очень обычная прогулка. Но вот дальше... Впрочем, такие вещи или ложатся в рифму, или вовсе умалчиваются. А ведь это был только пролог...

Наш Дон был дивной чистоты.
Не видел чище сроду.
Закрой глаза, – сказала ты,–
Пока войду я в воду.
Походкой лёгкой отошла
За сомкнутые ветви.
Минута тихо поплыла,
В века, в тысячелетья.

Я слышал – платьица нейлон
Шурша, скользнул в орешник.
И тихий Дон был ослеплён
Твоей красою вешней.
И уплыла ты, уплыла
Так далеко, далёко,
От лебединого крыла,
От голубой осоки.

Струились над рекой века
Их принимала Лета.
В реке уснули облака
До нового рассвета.
Давно те минули года
Тот трепет сердца замер...
Я ждал судьбу свою тогда
С закрытыми глазами

А потом она и вовсе исчезла на все дни нашего с Сеней ристалища. Возвращение же было и вовсе мистическим, но об этом чуть позже...