Священных стран
Вечерние экстазы.
Сверканье лат
Поверженного Дня!
В волнах шафран,
Колышутся топазы,
Разлит закат
Озерами огня.
Как волоса,
Волокна тонких дымов,
Припав к земле,
Синеют, лиловеют,
И паруса,
Что крылья серафимов,
В закатной мгле
Над морем пламенеют.
Излом волны
Сияет аметистом,
Струистыми
Смарагдами огней...
О, эти сны
О небе золотистом!
О, пристани
Крылатых кораблей!..

Максимилиан ВОЛОШИН

Здесь, на косе южной Руси, там, где кончалась протока, выводящая от древнего села на гладь Дона, молча любовались мы закатным солнцем, висящим над горизонтом, и приобщались к великому чуду - гимну ариев. Неспешно начинался распев канона, никто и не заметил, как вдруг взмыли над всей этой лепотой юные наши души и неведомый вихрь восторга вознёс нас к пределам духовным, доселе неведомым и ошеломительным. Не хотелось назад из такой выси, чувствовали мы неразрывную духовную связь с миром: вот оно, сакральное и неведомое вокруг, звенит в душе, а в мыслях творит лёгкое изумление. И пелось чудно и дыхание истекало по капельке, прерывалось, и была в этом какая-то особая тайна, не разгаданная и ныне.
Присутствующая и у Волошина там, где у другого и намёка на неё не сыскать. Ну разве можно вот это чудо волошинское прочесть на одном дыхании?! Не-ет, обязательно задохнёшься на каком-то слоге, звуке: такая пронзительная охватит тоска и боль за это, покинувшее нас и Русь, великолепие. Э-эх, Русь...

ЧИСЛА

Не только в жизни богов и демонов
раскрывается могущество числа.
Пифагор

Мечтатели, сибиллы и пророки
Дорогами, запретными для мысли,
Проникли — вне сознания — далеко,
Туда, где светят царственные числа.

Предчувствие разоблачает тайны,
Проводником нелицемерным светит:
Едва откроется намек случайный,
Объемлет нас непересказный трепет.

Вам поклоняюсь, вас желаю, числа!
Свободные, бесплотные, как тени,
Вы радугой связующей повисли
К раздумиям с вершины вдохновенья!

Валерий БРЮСОВ

С детства ворожили мне числа и я вдумчиво внимал их вдохновенным фантазиям. Пифагорова четверица... Целый мир: гармонии, открытые октавы, темперации, пентакли. А ряд Фибоначчи! Помню, как ошалел Валька Гуров, когда мой уродец-прибор (прелесть, лапочка, мутантик, собранный нашими чудными институтскими кулибиными по моей монтажной схеме) выписал на его двухвёрстке данные магнитки в виде спирали Фибоначчи. Я тоже ошалел: эта спираль, как графическая иллюстрация "золотого" сечения, всегда что-то значила, но только Валька знал, что это был эпицентр алмазной трубки, первой в мире европейской алмазной трубки будущего Ломоносовского месторождения.
Когда старый черкес, побратим отца по Сталинграду, сказал, что по числам у меня выходит очень сильная и звонкая фамилия, я только задохнулся от желания доказать это сейчас, немедленно. Видно увидал мудрый шапсуг что-то в моих глазах, потому что следующие его слова понял только я. "У Пифагора была сложная жизнь, но не торопливая: потому и успел всё". Наворожил мне аксакал, нарочил...
Интересно, какой черкес ворожил Брюсову?

Белый лебедь

Белый лебедь, лебедь чистый,
Сны твои всегда безмолвны,
Безмятежно-серебристый,
Ты скользишь, рождая волны.

Под тобою - глубь немая,
Без привета, без ответа,
Но скользишь ты, утопая
В бездне воздуха и света.

Над тобой -Эфир бездонный
С яркой Утренней Звездою.
Ты скользишь, преображенный
Отраженной красотою.

Символ нежности бесстрастной,
Недосказанной, несмелой,
Призрак женственно-прекрасный
Лебедь чистый, лебедь белый!

Константин БАЛЬМОНТ

За первые четыре дня подъёма нашего по милушке Афанасии случились два события: первая пещера и баня. Кроме того был первый в моей жизни хариус, пойманный собственной рукой во время перекуса на редком для Афанасии плёсе, когда решили к берегу не приставать. Благо травник в термосе заваривали для таких случаев: при сплаве по большим рекам плёсы среди болот по десяткам километров, когда негде пристать – не редкость. Здесь иное: тихая вода была коротка, но уж больно чистое случилось место. Так и веяло благостью тысячелетий от покрытого сосновым бором откоса крутой горы. Речка тихо млела в тени нависшего уступом кряжа, да ещё радовала глаз семья лебедей – совсем ещё желторотые птенцы и их родители.
– Какие милые пушистики! – Натка восторженно всплеснула руками и чуть не выбила кружку из руки Николы, – ну так бы и расцеловала.
Между тем мама-лебедь учила детишек нырять, а папа тут же ловил малька, кося глазом в сторону лодок, катамараном дрейфующих по плёсу.
Озорство буйной, только что полученной силы разума, вдруг охватило меня неведомым ранее восторгом Творца кудес! Я строго сдвинул брови. Нос уткнул в верхнюю губу, а нижнюю дудой выпятил вперёд и вверх наподобие клюва, горлом издал утробный клёкот…и исчез. Вместо юного волхва перед птенцами был сам двойник папаши-лебедя: вытянутая вперёд шея над отведёнными назад плечами-крыльями, хитро скошенная вбок голова с одиноко смотрящим подозрительным глазом. Сходство было поразительное: принц Лоэнгрин в образе лебедя. Я ещё раз издал клёкот, малыши замерли. И... под негодующий гогот матери порскнули прямо к лодкам. Настоящий папа-лебедь лишь глянул на шалунов и резвящегося принца… и нырнул за очередной рыбкой. Увидев реакцию главы, успокоилась и мать.
У лодок малыши засомневались, но я издал губами шипение и погрузил голову в воду. А когда голова вновь оказалась над водой, между губ трепетал хвостик рыбки! Всё, это была последняя капля! Мгновение, и самый шустрый уже тянул хвостик к себе, а я шутливо сопротивлялся: дразнил. Потом я кормил других осмелевших малышей с губ наподобие того, как кормил в детстве сизарей. Влах с другого борта таскал для царевен сачком малька, а те кормили им стайку – тоже с губ. Никола в сторонке жужжал камерой, и всем было, ну прелесть, как хорошо! Перекус затянулся, детвора вскоре уплыла на призывный клич матери, а девы всё не могли уняться, ахали и сюсюкали. Под эти ахи и охи я закинул мелкую блесну на щурёнка или окушка – в вечерний приварок к пакетному супу, как делали, и успешно, ещё на Ловозере. А вынул приличного хариуса, которого здесь просто быть было не должно: его место в стремнине и на порогах, а не на плёсе, пусть и не стоячем. Поскольку я только собирался половить эту волшебную северную форель при удобном случае, то воспринял происшедшее как маленькое чудо, а забавы с царскими птенцами - естественными и приятными. Девочки думали иначе, своего Лоэнгрина обожали, что не мешало иметь свою точку зрения: лебеди – вот чудо, а какой-то там «карась» – блажь. Впрочем божественную скоросолку из хариуса, натёртого солью и полежавшего четверть часа, – юные лебединые девы, сиречь будущие Валькирии, ели явно с удовольствием. Вдруг Ната умолкла на полуслове и подняла руку с браслетом. Глаза у змейки пульсировали багрянцем…

МОЖЖЕВЕЛОВЫЙ КУСТ
Я увидел во сне можжевеловый куст,
Я услышал вдали металлический хруст,
Аметистовых ягод услышал я звон,
И во сне, в тишине, мне понравился он.

Я почуял сквозь сон легкий запах смолы.
Отогнув невысокие эти стволы,
Я заметил во мраке древесных ветвей
Чуть живое подобье улыбки твоей.

Можжевеловый куст, можжевеловый куст,
Остывающий лепет изменчивых уст,
Легкий лепет, едва отдающий смолой,
Проколовший меня смертоносной иглой!

В золотых небесах за окошком моим
Облака проплывают одно за другим,
Облетевший мой садик безжизнен и пуст...
Да простит тебя бог, можжевеловый куст!

Николай Заболоцкий.

Читал вот для души и вдруг прямо потянуло можжевельничком, а за ним - воспоминаниями, связанными и с Гипербореей, и с иными местами русского Севера, где этого чудесного и так любимого мною душистого деревца-кустарника растёт во множестве. А поскольку люди в коментариях к "алмазной" миниатюре от меня потребовали продолжения "алмазной" темы из моих северных одиссей, что же, вернёмся к алмазам, везению и прочим необычным предметам, которые порой заставляют сердце читателя стукнуть чуть быстрее, чем положено по метроному бытия.
Мне очень часто везло на события и людей и я считал это нормой, пока воотчию не встретился с Великой флуктуацией везения воистину мистического. Валька Гуров...
Опясывая одну из таких одиссей, я не заострился на Вальке, полагая именно себя счастливым человеком, потому что... Да вы всё поймёте, но о Вальке надо обязательно...
Взять хариуса: на той же Печоре и её притоках он уже избалован геологами, нефтяниками и прочими буровиками и проходчиками изрядно: не то что в дикой Гиперборее, где случаются места, в которых человек не бывал лет по 5-10. Да и то, пройдёт лесная служба, подправит реперы, и снова - тишина на годы. А тут в большинстве мест даже на нижних притоках каждой этой чудной северной форельке мне приходилось кланяться... Я в первые дни, пока геофизики налаживали своё хозяйство в новом лагере был занят только в дежурства, а в остальное время приноравливался с удой к незнакомым для меня по повадкам рыбным местам, облавливая все коряги и ямки округи - любимые места "стоянок" хариуса. И довольно добычливо, с оттенком местной сенсации: после пары десятков рядовых рыбёшек выудил феномен на 1570 граммов при длине 51 см, хотя справочник начальника отряда уверял, что вес хариуса в Печоре достигает 1350 граммов и длины до 47 см. Три дня мы обсуждали, как известить о случившемся научное сообщество, и обсуждали бы ещё, если бы в лагерь не прилетел с очередным вертолётом Валька...
Среди геофизиков он был единственным "чистым" геологом, а легенды о его везучести гуляли от Тимана до Апатит. Мой прибор нашёл с десяток аномалий с заданной электрофизикой и магниткой, но шурфы, битые в коренную породу давали зеро. На меня косились, так как я ещё и камералку считал по своим замерам, я ярился... и превратился в заядлого рыбака, лишь бы не видеть этих косых взглядов, которые только полевая этика не позволяла превратить в забористый мат по поводу "науки". Кто знает, что такое молотить 4-5 метров до коренной, а потом ещё и в неё заглубляться, их поймёт. Прилёт Вальки и был связан с желанием разрубить этот гордиев узел, так глубоко и почти мистически верили в его фарт.
И он проявился сразу... на хариусах.
- Место под шурф определим завтра, а пока покажи мне ту ямку, где словил своего красавца.
Я только пожал плечами, полагая деликатность этого писаного красавца в шикарной экзотической бороде, в то время как мои молодые клочья... н-да. Деликатность, которую он, тридцатилетний таёжный волк мудро проявлял к почти мальчишке в связи с открытой обструкцией моего прибора и метода. Не знал Валя о гиперборейской закваске искателя-одиночки и характере, выработанном годами работы над собой. Но, дело прошлое, к ямке я его повёл под откровенные ухмылки геофизиков: сейчас будет интересно.
Ну что интересное мог показать их кумир на ямке два на два, которую я и сам не пропускал уже третий день в своих блужданиях с удой. А он показал... Это было серебристое чудо почти один в один вровень с моим (я в глубине душе полагал, что чуток поменьше), но когда он полез в карман штормовки и волшебно вынул универсальный рыбачий безменчик... одним словом, 1650 и 52: рекорд века продержался ровно три дня!
Под вечер, когда мы уже рылись в моих лентах, привязывая их данные к местности, он вышел "прогуляться до ветру", прихватив ружьё: в округе шалила россомаха - гнусная помесь гиены и медведя, но куда страшнее и той и другого по повадкам и коварству.
Нет, он не грохнул, как вы ожидаете, эту тварь, разорившую неделю назад нашу коптильню, хотя уже через минут пять после ухода в кусточки открыл пальбу преизрядную. Оказывается у него, сидящего на корточках со спущеными (пардон, дамы) портками, решил под носом прогуляться глухариный выводок, уже почти вставший на крыло, и он спокойно прихлопнул их вместе со здоровенным папашей - целых 4 штуки.
- Я бы больше взял, если бы не штаны, оправдывался он, явно понятия не имея, что наш и два два лёгких отряда по соседству, обслуживаемые одним вертолётом, не видали дичины уже месяц, со старых стоянок.
- Отправим им подарочек, - солидно изрёк Валя, всё оказывается знавший, как бы оправдываясь, что так много настрелял.
Мы снова уселись с ним за ленты самописцев, мои вычисления и данные авиаразведки малых высот. Он ползал по карте, сопел и что-то бубнил под нос, а потом глянул на меня с каким-то новым интересом.
- Ты сколько у нас?
- С мая и в гробу бы я видел ваше 2-е стратегическое управление, если бы вы так не платили за НИИ и ОКР: мне военные моряки столько не платили за внедрение, а уж про вашу общую геологию и нефтянку я молчу. А что?
- То есть, ты в геологии - ни бум-бум.
- Ага, - радостно подтвердил я, - и даже больше. А что?
- Прекрати эту еврейскую манеру - вопросом на вопрос. Наш Канторович так не делает, хоть еврей чистейших кровей.
- Потому и не делает, так делают жиды.
Валя с новым интересом уставился на меня.
- Есть разница?
- У вас ещё Персиц в главных геологах ходит, вот и сравни. Я ни того, ни другого в глаза не видел, но по их повадкам всё вижу насквозь: еврей и жид.
- Завтра обоих увидишь, - как-то рассеяно заметил он, разглядывая меня почти неприкрыто.
- С чего бы это? Серега (нач.отряда) с ними через Москву по рации общается, там они и мы им в упор не интересны, неудачники.
- Кстати, у него авральный сеанс во сколько?
В 22-00 и через Усть-Цильму.
- Ничего, там дальше передадут. Пойди-ка, дружок, да потихоньку скажи ему, чтобы чтобы Канторович выдвигался завтра утренним почтовиком в Печору: оттуда 2 часа на борту лёту к нам - пусть сейчас авралом Серёга всё передаст, да из палатки всех выпрет на время связи. Ещё Шеве в авиаотряд пусть передадут: в 12 примерно - готовность и пусть с нашей волны не слезает.
- А ты?
- Он снова уставился на меня своими синими брызгами и тут я сначала почувствовал, а потом и увидел, что этот детина волнуется как дитя.
- Это хорошо, что ты не геофизик и, тем более, не геолог.
- Ага, - легко согласился я, - в отместку разглядывая его почти бесцеремонно, как он меня давеча. - И что?
- Жид, - задумчиво протянул Валя, - по твоей же квалификации: вопросом на вопрос. А с виду - славянин.
Он явно на что-то решался, а я не торопил, хотя внутри уже разгоралось знакомое предчувствие удачи.
- Значит, не подгонял ничего даже во славу своего хвалёного прибора: не под что было подгонять.
- А было под что?
Он вздохнул и - как в омут:
- Под это!
И подтолкул ко мне карту со своими пометками.
- Ты физик-математик и всё увидишь, смотри...

– Припомните, что-нибудь путное рождалось в действующих столицах? Интриги, перевороты. Даже наука здесь какая-то однобокая, конъюнктурная что ли. Альтернатива здесь провинция или вовсе деревня. Сколько прекрасного вышло оттуда, сколько величественного и Великого. Великие космисты Циолковский и Фёдоров тому яркие примеры. Последний и натолкнул меня год назад на мысль, где должна быть истинная столица Руси. Её я видел на Кольском, да не узнал. Под носом у погранцов позже облазили мы, сопливые лицеисты, пещеры полуострова Рыбачий. Там потом читала Старейшинам лекцию о золотом кубе Натка: зря ли заслали нас туда под ментальным прикрытием сильнейших на Севере волхвов?! На Рыбачий Фёдоров указал, как на Четвёртый Рим.а подтверждение нашёл здесь, в Пороховой балке. Окна Лизы на неё смотрят. После взятия Трои Одиссей попал на Север и Троя…вдруг раздвоилась. Та, которую расковырял Шлиман, мало кому интересна. Меж Ростовом и Аксаем знающие спокон веку ищут эту Трою, в этой балке. Что делал тут Гесс? Почему Барченко по дороге в пещеры Крыма месяц сидел в местном музее и увёз таки два экспоната, один из которых – «стрела Пифагора»!? Математик, философ и поэт Пифагор имел прозвище Гипербореец и жил в пятом столетии до новой эры. Создал лодку Аполлона, на коей тот летал на Балканы. А «стрела» была компасом. Ранее тут был стан Траяна (Троя?!). Кто был тут, в «стане героев», как звучит Аксай? Аполлон Гиперборейский или Пифагор Гипербореец?! И не эту ли «стрелу» искал Гесс?! На ней вырезано идеографическим письмом описание маршрута, по которому можно найти начало. Кстати, та стрела ещё и руна тиу, иначе – просветление. А началом было таинственное Беловодье или страна счастья. Её-то и искали Барченко и Гесс, любимчик Ади и ученик Гурджиева, идущий пока чуть впереди нас. Вот оно, это описание!
Все разом вскочили, профессор, путаясь в полах халата, полез прямо через кресло и только вредная Ната влюблено проворковала под нос, но так, чтобы слышала Лада: «Не может без эффектов, мучитель!"
– Минуту, – я поднял руку, – здесь сплошной тибетский и докириллица, но не это тут главное. Второй экспонат был чем-то вроде дневника и из него выходило, что цель посещения Аксая не более и не менее, как возведение столицы и на Юге, вот откуда «стан героев». Основная столица в Гиперборее, резиденция или «небесная канцелярия» на Олимпе и летняя, культурная столица – Аксай. Рядом священный храм Азова (Ас-Хова), сакральный Буян, где учат и посвящают наследников знания Рода. Но стан – Аксай.
– А начало, пресловутое начало, – профессор волновался как юноша, – о нём есть что-нибудь?!
– Полуостров Рыбачий, – просто ответил я. – Самый далёкий Туле.
Все ошарашено замолчали, даже дышать перестали.
– Но там же ничего нет, одни скалы. Полная зависимость от ресурсов и энергии.
– Начинать и надо на бедной ресурсами окраине. Тогда и проявятся технологии древних знаний, а соборный интеллект создаст культуру знания-веры с Символом новой веры и местом подготовки её служителей. Это пройдёт незаметно. Те же, кто выиграет в этом загаженном отходами магической деятельности мире свару за светскую власть, получат оппозицию духовной власти как культ нового знания и его обрядов. Служители культа принесут знание-веру отсталым регионам и с ними придётся считаться. Установится баланс сил, где будет доминировать дух.
Я помолчал, дал осмыслить на паузе сказанное и продолжил:
– Но дух модален. Против него бессильна грубая сила, но и он не признаёт натиск. А «элита» будет биться за власть. Придётся пойти на то, против чего пока говорят Старейшины – на ментальную коррекцию. Это проблема, но есть и другие. Знание-вера породит олигархов духа, некую касту Посвящённых, жаждущих абсолютной власти, в том числе и над процессом коррекции. Так уже было некогда с атлантами, это опасно: выпустив джина из бутылки, трудно будет загнать его назад. Не допустив к тайнам ментальной науки и психотронным табу. Из-за этого случилась война атлантов с их учителями – гипербореями. Проблема ждёт своего решения, нашего с вами решения. Но вернёмся к Рыбачьему.
Там и Гольфстрим кончается, и прямые выходы в Мировой Океан. Не то, что кривые через Балтийскую лужу. Фёдоров говорил всегда, что Питер зря на костях строили, на 10° выше, у Варангер-фиорда, естественное место русской столицы. Там немцы в войну две дивизии горных егерей держали: арийский Север забрать по "знанию" Гесса, полученному от Гурджиева. Отто Ранке из жутковатой "Аненербе" Грааль там искал по личному приказу Гитлера. Я знаю, что они там искали – то же, что и Рерих, Барченко, Бокий, Бехтерев с доченькой...
Там, среди дюн поморских особо ощущаешь трагическую миссию Руси: мир хранить, но знание и веру, что для ария суть едино, хранить пуще. И пишется там на выдохе: горьком, но с любовью...
Я внезапно улыбнулся и увидел, как успокаивается, светлеет взглядами собор.
– Вот таким четвёртый Рим предстал мне перед Престолом…и в расчётах, о коих – завтра. Сегодня мне ещё предстоит защищать то, что ведал сейчас вам, на Соборе.
Я снова помолчал раздумчиво.
– Холод, камни...
Улыбнулся, широко и счастливо:
– Зато какой там, на Русском Севере, будет климат через срок – рай!

На дюнах поморья унылых
Грустит непогода.
Меж сосен, от холода стылых,
Колдует природа.


Здесь выси совсем не высоки
При всякой погоде.
Борей, заплутавший в осоке,
Колдует природе.


Полоска седого прибоя
У древнего кряжа,
С багряной закатной каймою
По краешку пляжа.


А в небе косяк, пролетая,
Кричит запоздало,
То Русь моя, матерь святая.
Устала, устала...

Вот тут поинтриговал я читателя немножко, а тема-то непростая. Пора и продолжить...
Встретила меня и в этот раз Гиперборея, ничем не грозя, но и ничего не обещая. Обычное дело: ни разу не являлся я сюда званным и только завершив очередной магический коло, становился желанным. Но сейчас всё было по иному: снаружи меня жёг ледяной "помор", а изнутри - тайна.
После той этнографической наводки на Буян, которая тут случилась так же легко, как была немыслима вне Космоса Беловодья, оставалось понять сущий пустяк: что такое «окиян-море». Чтобы отыскать в нём заветный остров Буян, двойника-побратима донского чуда Азова (Ас-Хова), с бел-горюч камнем Алатырем и царицей змей Гарафеной (Скоропеей).
С тем, что есть «океан-море», разобрался быстро. Благодаря гимнам ариев, которые стал распевать с 13-ти лет. Слово «sumudra», которое обычно переводят в Ригведе как «море» или «океан» в зависимости от контекста, дало мне заветный ключик… По представлениям ведийцев море, или океан, существовало как на земле, так и на небе. Когда речь идёт о земле, на которой Индра установил космический порядок, убив змея Вритру, запрудившего реки, то упоминается, что реки весело побежали к морю, где сливались друг с другом. Когда же имеется в виду космос – изначальная водная стихия, из которой произошла жизнь, или же просто скопление небесной влаги в виде дождя, например, то значение «sumudra» передают как «океан». Читайте внимательно Ригведу, друзья!
Из этого следовало, что словосочетание «океан-море» есть место, где Небо сливается с Землёю. Простенько и со вкусом: для принятой моей «звёздной» логики это было 100% попаданием, так как этнографам хорошо известно о существовавшей в древности вере тульских крестьян в то, что «на Пасху, в заутреню, когда праведники встают из гробов, Млечный Путь опускается на Землю и открывает дорогу в царствие Божие».

Древняя вера именно туляков здесь важна принципиально, так как на Северо-Западе России вымя Небесной Молочной Коровы (то есть Млечного Пути) проецируется на землю прямёхонко на бассейн северо-русской реки Тулома (см.карту предыдущего поста), название которой с санскрита можно перевести как «Мать Тула».

Туляки, чей фольклор изучал я особо в связи с обществом Туле Гурджиева, где получали посвящение Гитлер, Гесс, Рерих etc., значительно упростили мне отыскание заветного острова на восточной стороне «океан-моря» (то есть проекции Млечного Пути на Землю), на «кисельном берегу» (то есть проекции созвездия «Орион» на Землю). Этот райский остров из русских сказок сохранился до наших дней. Он всё ещё существует!

Остров, а, точнее, группа «райских» островов была известна старикам-поморам давно. А в Беловодье, на заветном острове, нашёлся и огромный яйцеобразный белый камень - «камень Алатырь», и рядом с ним лежащую каменную «змею» - «инорокую Гарафену», и большой каменный «молот», с помощью которого, если верить древнейшему русскому народному преданию, Бог Сварог и Чернобог некогда сотворили НАШ и ТОТ мир. Вот тут и здесь всё и сошлось. И вот как это видится соединением звёздной и здешней сакральной карт. Однако, пожалуй, я вас утомил. Да и воспоминания о ТЕХ временах... А тут ещё Заболоцкий замучил вопросами, которые я и сам постоянно себе задаю. Завтра, быть может, и вам и себе отвечу...
см.ранние коментарии!

Пред нами Дарий отступил и Кир…
Валерий БРЮСОВ, « Мы – скифы»

Разгром Кагала задал Ниставнику новые задачки: надо закреплять полученное знание. Сначала мы с Отче проверили мою новую ментальную защиту на гибкость и прочность. Если Магистр сразу ударил в полную силу, то Отче избрал иное, изрядно похитрее. Финт, и сразу защита, на которую натыкался мой ответный физический выпад,… а я получал в брешь защиты точечный фрустирующий укол в нервный узел. Вспомнились поединки в физическом плане с князем. Тогда мы применяли лишь чуток ментального воздействия: прежде всего воспитывался арийский воин, укреплялся его дух. Ныне в поединке магов в иных планах бытия укреплялась вера.
Без веры в себя-творца и Творца не разъять в миг опасности свой дох, не рассыпать его частицы в солнечное сплетение, подбрюшье и, даже, в спинной мозг. А это обязательно надо было освоить: рассредотачивать психоэнергию в дольнем плане и собирать в единое "Я" - в горнем. Выдержать ментальную атаку на одном из дольних планов, собрать в Нави дох и, вызвав состояние самадхи, найти тот единственный ответ, после которого можно и назад… прямо под атаку другого дольнего плана.
К которой ты, однако ж, готов гораздо лучше, потому что на заклинание отвечаешь молитвой. И снова выбрасываешь своё астральное тело в Навь, соединяя там дох для возврата в новый дольний план. Заклинание – молитва, удар на удар: положение выровнялось.
И тут, в дольнем мире, я провожу «казачий веер»: в физическом плане сила на моей стороне. Отче в защите!
Ещё прорываются изредка голубые смерчики,...но вязнут в дохе и среди молитв. А дох и «казачий веер» рвут в клочья голограммы мыслеформ Отче, пока тот меняет позицию. Боевая ничья! Потом мы будем улучшать систему защиты и увеличивать мощь атак… мысленно, не трогаясь с места и осваивая новые приёмы, молитвы и заклинания, что открыл Триединый. А ныне вернулись мы с Отче через миг в начало времени, как и не было этого часового поединка…

Нельза останавливаться на пути к своему, тому, что манило и звало, мучило несбывшимся, дарило надежду. На волшебном колесе обозрения жизни не предусмотрены временные лакуны, как и рефрены: каждый раз это другое коло и другие сюжеты. Остановки на пути восхождения заканчиваются чудовищными провалами в безвременье, а ещё хуже - в легковесность бытия. Как только я переставал ощущать ветер перемен и зрить утомительное постоянство, я тотчас взрывался безумием предприятий, от которых ходуном ходили сферы, а Наставник бросал всё, чтобы поспеть перекрыть мне этот мой путь в запредельное. Рано...
Давний сонет быть может и сейчас подскажет мне такое решение, от которого снова загудят сферы, а волхв Никола привычно подпояшется и возьмёт в руку посох.

Я рано начал доверять себе
И не чураясь доброго совета
Вверял я тайны чудной ворожбе
Что мне порою открывала Лета

В Гиперборее у начала света
Я часто шёл наперекор судьбе
Безумец юный я искал ответа
Изнемогая в яростной борьбе

Я бился дерзко и самозабвенно
О! Сколь познал провалов и удач
И ада рёв, и музыку Вселенной

Мне случай плёл из этой жизни бренной
И тлен и слепь, а я и жив и зряч
Вновь полон сил...и тайны сокровенной

– Ну что, воины, – были первые слова сидящего на троне, – не надоело с такими-то возможностями по буеракам шляться, да от всякой мелкой дряни отбиваться?!
– Нормальное занятие для мужчин.
Графа смутить было трудно.
– Правда профессора желательно, наконец, избавить от этих самых…мелких. А то ведь стрелять взялись сдуру. Сегодня стреляют, а завтра?!
– Завтра уничтожить попробуют, и в первую очередь Оленя: сами же и насчитали. Кстати, как сам он к этому отнёсся?
– А Вы, любезнейший, сами у него и спросите.
Полковнику, до сих пор молчавшему, разговор этот никчемный начал надоедать. Опять какие-то деятели в белом. Понять бы, куда это их занесло, а этот…на троне…о ерунде всякой. Любят они с высоты трона,…да ещё в белом…
– Напрасно Вы так, Виктор Егорович, и разговор этот не пустой, а трон и вообще ни при чём. Сейчас Олень присоединится, да я ещё атлантов кликнул, и сына Вашего. И всё-таки…
– Похоже, здесь намечается военный совет.
Полковник гнул своё.
– Хотелось бы знать в таком случае – Собор в курсе?
– В курсе, полковник, – новое лицо явилось на сцене и привлекло к себе пристальное внимание.
– И Собор в курсе, и мы…
– Мы – это кто?
Полковника начала раздражать вся эта неопределённость.
– Насколько я понимаю, хоть Вы и тоже в белом...
Полковник не скрывает сарказма.
– А с господином на троне Вы в разных командах?!
– Отнюдь.
Незнакомец, наконец, вышел из полумрака на свет факелов. Одет он был, похоже, в те же одежды, что и тронный сиделец: просторный белый плащ с капюшоном, перетянутый на чреслах вервием. Посох в руке, лицо в тени капюшона. Пожалуй – всё.
– Отнюдь, – повторил незнакомец, – просто уважаемый махатма ещё не услышал меня.
– Махатма Мори, – раздалось с трона, – ты ли это?! И зачем ты здесь?
– Предотвратить ошибку, уважаемый махатма Хуми.
– Какую?
– Ту, что была сделана в отношении Рериха.
Махатма Хуми встал с трона, вероятно желая что-то сказать, но тут вмешался неугомонный Граф.
– А вам не кажется, господа, что это невежливо по отношению к присутствующим здесь?!
Граф при этом вид имел вовсе не оскорблённый, напротив – величественный. Умел его сиятельство при случае так вот, внушительно, поставить на место любого.
– И потом: вы и свои-то разборы не закончили, а уж и в чужие норовите залезть. Нехорошо, господа махатмы.
– Кто там поминает Учителей и Наставников Шамбалы?!
Я только что заявился на пеленг и оглядывал с интересом и залу, и её присутствующих.
– Ты, что ли, Граф?
– Да вот,… – начал Граф, но полковник весьма импульсивно и даже грубо перебил его.
– Мне даёт эту явку Мерлин, – полковник кипит, – на крайний случай. Который час назад имел место быть у дома профессора. Какие-то прохвосты напали на нас, я вынужден был воспользоваться любезностью друида.
Полковника явно утомили столь длинные периоды, конец речи был краток и конкретен.
– Являюсь, а тут – проходной двор.
Скупой жест в сторону севшего на место тронника и велеречивого незнакомца.
– Вижу, – я присмотрелся к обоим махатмам.
– А напрасно.
Народу в зале всё прибывает, на сей раз это – Отче. Граф вальяжно усаживается на скамью, а утомлённый изрядно всем происходящим профессор – прямо на шкуры.
– Учителей Белого Воинства вызвал я.
Отче делает неуловимый знак, оба махатмы отвечают тем же. Статус высоких сторон установлен. И тут опять вмешивается Граф.
– Пожрать бы после всех передряг, а полковник?
Узрев, что такой оборот Отче не по нраву, бухтит:
– Пусть хоть свет вернут, я и сам разберусь с едой.
И не удерживается от шпильки.
– Пока вы тут великие дела…натощак. Оно понятно – дух! А нам, сирым, без куска мяса никак. Не сотворите, а, маги?
– Перестань, – велит Отче, – гости у нас.
– Да? А я, грешным делом решил, что хозяева, – не унимается Граф. – Свет притушили…и вообще…
– Извини, твоё сиятельство.
Тронник уже сидит рядом и его можно, наконец, рассмотреть. Ничего особенного.
– Просто ваши последние дела не только зело колыхнули тонкие магические поля. Часть Чёрного Воинства вне себя, так их Ваал допёк. Кагал тоже от Оленя трясёт. Споются – добра не ждите.
– Ага, – снова встревает Граф, – есть и Чёрное Воинство. Случаем – не Чернобога?
– Его. – Ваал тут как тут, а с ним Ур, Саул и Сеня.
– Мои воины давно с вами, но тех Чёрных Воинов я знаю: сейчас только от них.
– И что же тебе про них известно?
Это уже я что-то почуял, напрягся.
– Ничего хорошего. Братец Чернобог – и тот с ними никаких дел иметь не захотел, когда Твастырь его низверг и они помощь предлагали. Он тогда помилования ждал. Дождался, начудил, но с ними – ни-ни! А вот ныне связался на позор роду Коршунов. И Сатана тут как тут! Ничего, я им уже устроил…и ещё устрою!
– И как с ними бороться, если с Кагалом споются? Похоже, получил-таки Кагал поддержку. Они кто: маги, чёрные волхвы, авеши чьи, или слуги самого Дьявола?
– Всего понемножку.
Про гостей как бы забыли, но они напоминают о себе.
– Потому мы здесь…

Не успел я найти Учителя, каковым стал для меня Никола Русый, как явилось снова знакомое, острое, почти болезненное стремление именно сейчас, через сомнения наставника и непонятную осторожность волхва Сергия, попасть сюда, в колдовской край моих детских снов - Гиперборею. Говорю, почти болезненное и сам не верю: я в то время прошёл четвёртый уровень и эмоциями владел изрядно, но кто не испытывал на себе этой древней силы... Действительность превзошла всё мыслимое.
Противоречивые чувства испытывает всяк, возжелавший приобщиться тайн, экзотики места или эзотерики знания у входа через Мотка-губу, в таинственную сакральную часть Северной працивилизации - Сейдозеро. И не мудрено: такого загадочно-тревожного места не сыщешь более нигде. Там, дальше, за узенькой протокой прячется каньон шириной около 12 м и в пол версты высотой, о котором даже местные лопари только догадываются. Особый трепет охватывает любого, пожелавшего проверить тайное знание ариев. Даже трепет, охватывавший меня через годы в царской зале пирамиды Хуфу, не шёл ни в какое сравнение с тем, что испытал я здесь. Ни звука, ну просто оглушительная тишина вокруг. Только вёсла плещут и полоска неба вверху. Чёрного и в звёздах, колющих зрачок. Состояние полуобморочное.
Потом, за 12 заходов со мной там кто только не был - все поворачивали едва ли не на первой сотне метров. Но в том первом погружении накануне истинного восхождения откуда что бралось. Никола доверился мне и не пожалел, а ведь было, было от чего тревожиться ему, знавшему загодя всё, что мне предстояло. Верил...
Семья Рерихов описывает в дневнике за 22.08.18 г., как Святослав схватил там, прямо в лодке, истерику, которая длилась 3 дня, а Николай с Еленой впали в глубокую депрессию. Все, разумеется, повернули назад. "Нас здесь не пропустят," - таков был вердикт Елены и все с облегчением его восприняли...
И вот ты тут, всё это знаешь и ты - один. Слегка покалывает левый висок, да наплёскивают на сознание волны безразличия к всему происходящему вокруг. В панораме выхода из каньона прямо по курсу вляется Куйва: наскальное изображение старика около 100 метров с крестообразно раскинутыми руками. Та самая тень на скале великана, поражённого молнией. Как тень в Хиросиме. Если к нему подплыть хоть чуть поближе - он исчезнет, а так - в самый раз. И начинается долгая безмолвная беседа...
Сколько их было потом, таких бесед, пока приходили в себя на дальней излучине Мотки незадачливые мои спутники. Но тогда всё было впервые. И первое над чем я задумался и решил проверить опытным путём, это природу сознания здесь, в таинственном Космосе Гипербореи.
Сознание должно быть не только у тех, кого мы называем «существами», схожими с нами по функциям. Предметы и явления движения не могут не осознаваться сами по себе.
Вне общения «существ», позволяющего заключить о существовании сознания в другом, каждый считал бы сознательным только себя, а иных относил бы к «мертвой» природе. Это дурно пахнет: зоофобия или даже фашизм, а ведь я только задумался об одной из граней сознания.
Только существа, сознающие себя в трехмерном мире, нам интересны. Других нет: узнать о них невозможно. Все «существа», сознающие себя вне трехмерности, нам недоступны. Чувства не позволяют увидеть, ощутить "контакт" и его проявления видятся действиями мертвой и бессознательной природы.
Способность аналогии ограничена трёхмерностью, вне которой видишь невозможным логическое мышление. Кажется мертвым все, что живет и сознает себя по иному.
Но ничего мертвого в природе быть не может. Жизнь и сознание должны быть во всем. Жизнь и сознание составляют мир. Вот такими дихотомиями и изводил я себя, сводил себя с ума опытами в Гиперборее накануне погружения в мир пещер.
В тот первый раз погружения в Гиперборею, куда я просто удрал от Наставника, не предполагая даже, что меня могли в любую секунду вернуть, на Сейдозере и среди сакральных триг, я сразу погрузился в опыты, выводящие меня далеко за пределы возможного. Как передать охватившее меня чувство?!
Всё ожило - ничего мёртвого, ничего без души. Жизнь во всём: я «вижу» Бесконечность, ощущаю на вкус вечность и бессмертие. Затем всё исчезает. В памяти остаются крохи; смутные, невыразимые переживания; я и передать-то могу лишь малую толику происходящего со мною.
Невозможно контролировать, коогда «это» приходит; иногда возникает чувство ужаса, иногда же - слепящий свет озарения. Многое понятно, открываются новые дали, но длится всё это - мгновения, которые столь кратки, что нельзя даже быть уверенным: я нечто увидел. Свет озарения гаснет, прежде чем я успеваю осознать, что я видел.
Пробудить этот удивительный свет становится всё труднее. Кажется, что первый опыт уже дал мне всё, а остальное - повторение тех же явлений в сознании. Понимаю, что это не так, что всякий раз я приобретаю новое, но от этой мысли очень трудно избавиться. Она купирует ощущение беспомощности сознания, возникающее как при быстрой езде: на пролетающее мимо можно бросить беглый взгляд, но столь краткий, что не в состоянии успеть осознать увиденное.
Опыты лишь подчёркивают мою неспособность овладеть тайной. Мысль не может ухватить и передать то, что порой ясно понимается: она медленна здесь, чудовищно медленна и неповоротлива. Нет слов и сравнений, чтобы передать то, что я видел и сознавал в такие мгновения. Задержать их, удлинить, подчинить своей воле - вот чего я добиться не могу никак.
Не могу даже припомнить, а потом пересказать всего: оно исчезает, как исчезают сны. Быть может, и сами эти переживания - не более чем сон. При этой мысли невольно охватывает отчаяние! Истинное ведение где-то тут, рядом…
Во всех моих опытах в Гиперборее есть привкус реальности, который невозможно подделать; здесь ошибиться нельзя. Я прохожу сквозь сумерки сознания, замешанные на недоверии к происходящему со мной, сознания, то и дело выбивающего меня из привычного круга подконтрольных трансформ в мир анимаций потаённых смыслов, едва узнаваемых по прежним посещениям этого странного мира. Всё зыбко, наполнено мистического созерцания внутренних сущностей предметов и явлений, но я знаю, что все это есть, я в этом уже убедился. Единство существует. Я знаю, что оно упорядочено, бесконечно, обладает одушевленностью и сознанием. Но как связать эти навьи чары с явью, горнее с дольним?
Я инстинктом угадываю границу, за пределы которой выйти невозможно. Работа моей души снова стоит: я не могу заставить себя думать о безграничности познания, когда вижу уже его пределы. Старые методы не годятся, необходимы какие-то другие. Оказывается, что полагающие достичь тут чего-то своими способами, так же отчаянно слепы, как все те, кто вообще не подозревает о возможностях нового знания. Я – слепец…
И всё-таки я нахожу его после череды преодалений, обретя важное для себя понимание.

Безумный, с прозорливостью слепца
Я рвался к безднам звёздным, я желал
Отведать вкус начала всех начал;
Изведать смысл у самого Творца

В спиралях без начала и конца
Галактик свет я дерзко похищал
И буйный звёздный ветер укрощал
Под знаком Ориона и Тельца

Каких сокровищ c эдаким трудом?
Несчастный, что искал я в звёздной мгле?
Пылал, струился, покрывался льдом...

Я в травы пал, пылает лик стыдом
О! нет гордыне: я прильнул к Земле...
Она начало, и мой звёздный дом.

Когда я блудным сыном вернулся из Гипербореи, точнее было и не передать тогдашних моих ощущений, а находил мой мятущийся дух успокоение в музыке, в гимнах, которые сам сочинял и разыгрывал я в одиночестве на природе, у Дона, чувствуя незримую опеку Хранителей. Им тоже было тревожно, но они знали, ведали: мне сейчас надо было разобраться в себе. А помогала мне музыка, природа и откровения "серебряных"...
см. ранние коментарии!

Пример действует сильнее угрозы.
Пьер КОРНЕЛЬ

У меня, конечно были соображения, да уж больно не хотелось приземлять только что раскрывшего крылья в феерическом полёте меж ноуменальными смыслами Графа. Поэтому вместо парадоксов я ограничился банальными констатациями:
– Они, конечно, не боги, но у Его престола бывали не раз. Правда, без особого толку: не туда свои алчущие власти взоры бросали. Но Дьявол через Эйн-Соф в Троице с Твастырем, а Коршун долго сидел в Троице ликов Велеса, пока Гвидон его не вышиб в нижний мир. Это я к тому, что будущую большую драчку за власть они учуяли без труда. И теперь сбиваются в стаю: в одиночку им Род не одолеть – проверено. А коли кривая-то вывезет, тогда смотреть будем…Такая вот у них логика бесовская, хоть публика, повторяю, собралась зело солидная. Вот и Магистр замельтешил – шанс у него, видите ли!
– Ты когда эту байку для дефективных мартышек закончишь, – Графа ныне не проведёшь: воспарил, однако, светлейший, всё чует, – кликни меня с конюшен. Что бы ты не лепил сейчас, а ехать за Магистром придётся. Так я велю Жеста перековать на задние ноги, да и твоего Нута заодно. Кстати, ты ведь ему, Магистру, обещал вернуться, – в кошачьих глазах Графа хитринка, – коли кто из наших друзей против него скажет. Ну, вот: себе я друг (девы прыснули со смеху!), хороший друг, нечего тут хаханьки разводить!
– Не сердись, Граф, – Ната берёт пальчиками кончики усов Графа и тянет вверх и в бок, отчего лицо его сиятельства становится ну чисто кошачьей симпатичной мордахой. Аккуратно целует только что не урчащего от удовольствия Графа в верхнюю губу и спокойно отходит к девам. – Ты и нам друг, твоё сиятельство.
– Вот, – Граф победительно вздёргивает подбородок, – слышал, Олень – я друг вам.
– Кто б сомневался, – улыбаюсь я, уже зная, что будет дальше.
– Тогда позволь мне пожаловаться на Магистра…со всеми вытекающими: он меня прибить хотел!
– Мерзавец, – я возмущён: подыгрываю Графу. – Так говоришь, Орлов, я слово дал?!
– Да хрен с ним, со словом, не путай ты меня. С этим гаером я без всякого твоего слова разберусь. Только одно вот меня смущает: у тебя соображения, а ты кормишь...
Граф подыскивает точное слово, щелкает в нетерпении пальцами наподобие кастаньет.
– ...липой. Не хочешь ты с Магистром собачиться? Так объясни тогда нам, сирым: почему?! Тропы, Троны, Троицы, – Граф фыркнул, – эх ты, а ещё друг.
– Да жду я просто, пока они сами перегрызутся. И морду пощупать Магистру ты очень даже в своём праве: святое дело. У тебя и план уж поди, ишь как взмыл-то. А мне надо, чтоб Магистр сам под крыло нам проситься стал – раскусит его Чернобог. Может погодишь, Граф? – голос мой звучит почти просительно. Почти...
– Значит просто, опять всё просто. Боже, как я устал от этой простоты твоей. Чего проще: Магистра сюда и пусть сказывает, пошто карусель сию бесовскую закрутили. А морду ему пощупать я всегда успею.
– А что, Граф, – я как бы светлею лицом, – пожалуй, ты прав, дерзай! А коли Нута перековал, так и я тебе компанию составлю.
Девы захлопали в ладоши и тут же решили напроситься в дело. К их удивлению я на редкость легко с ними согласился. Среди всеобщего возбуждения только полковник хранил молчание. Уж он-то на себе испытал оборотную сторону моей сговорчивости. Не выдержал, пробурчал:
– Какие мы добрые…, так и хочется хоть одним глазком глянуть: а что там, за этой сговорчивостью спрятано?! – он хмыкнул.
– Хорошо, если очное знакомство с верхушкой Кагала: себя показать, на других посмотреть.
Проницательный и прямой полковник сделал паузу.
– Но себя обязательно надо показать: чтоб никаких иллюзий. Вот она, твоя сговорчивость. Тогда уж и я разомнусь, а, Ваал? Вы, конечно, с нами?
– Обижаешь, полковник, когда это мы пропускали такие полезные дела.
– Ну и ладненько, – подвёл я итог.
– Тогда по коням…
Когда отряд вломился к Магистру, точнее, ко всей семёрке, того охватила…апатия. Тупо глядел он на меня, таскающего с Графом, Ваалом и угрюмым полковником стулья и кресла со всей залы, будто хозяев, изумлённо взирающих на бесцеремонных гостей, здесь вообще не было. Магистр всё понял и помалкивал, а вот Хан поимел собственное мнение, а его тотчас поимел только и ждавший того Граф. Наконец собор занял места прямо против деятелей Кагала, куда-то унесли Хана…и стороны принялись изучать друг друга. Девы качнули сферу и с любопытством наблюдали реакцию противной стороны. Ваал с Уром развалились в своих креслах и забавлялись мелкими ментальными «щелчками» по защите. Полковник лениво направился к портьере. Бух! О-о! Из-за портьеры вывалился на ковёр бугай с бритой головой, а полковник занял его место. Магистр знал: надо как-то реагировать, но его заворожил «любезный» взгляд Графа. На лице у его сиятельства вся гамма чувств отражала его настрой: он всё и всех помнил, а Магистра особо. Что сулило тому неизбежное оскорбление действом.
Девы меж тем узрели черепа и с репликой: «Какая гадость», – астрами в два приёма смели всю зловещую атрибутику со стола, загнав под него Спикера, Секретаря, Банкира и ещё какую-то бледную немочь вроде Судьи. И среди этой всеобщей паники, охватившей высших деятелей Кагала, диссонансом прозвучал мой спокойный голос. Впрочем, обращался я к собору, Кагал игнорируя полностью.
– Ну, поглядели на убогих? Запашок ментальный запомнили? По этому запашку будем время от времени их находить – и к полковнику на профилактику.
Я внезапно повернулся к Магистру:
– Ты что на графа-то уставился. Не станет он тебя рихтовать, хоть вижу – хочется ему, смерть как хочется. Ты нам для другого дела нужен, собирайся.
– Куда, – растерялся Магистр.
– Ну и вопрос! – я коротко глянул на Кагал.
– Накрутили дел, а отвечать? Пусть теперь у Чёрных головы болят. И тихо, лишенцы. Граф, вон, обещает: будете вести правильно – не тронет. Пока…

Когда вдали угаснет свет дневной
И в черной мгле, склоняющейся к хатам,
Все небо заиграет надо мной,
Как колоссальный движущийся атом,-

В который раз томит меня мечта,
Что где-то там, в другом углу вселенной,
Такой же сад, и та же темнота,
И те же звезды в красоте нетленной.

И может быть, какой-нибудь поэт
Стоит в саду и думает с тоскою,
Зачем его я на исходе лет
Своей мечтой туманной беспокою.

Николай ЗАБОЛОЦКИЙ

– Послушай, всё-таки мы поросята, – у Милы приступ раскаяния, – Аннушка и Колба не виноваты, что их зоология и химия нас не греет.
– Греть должны они, а не их предметы. Смотри, – Я поднимаю с земли прутик, бормочу под нос формулу и делаю скупой взмах. В воздухе появляется с тихим шипением правильный шестиугольник, потом ещё и ещё, а в вершинах чёрточки и буквы. – Что это?
– Бензольные ядра и радикалы, – Мила помолчала, – углеводород.
– А это? – снова взмах прутика.
– Руны, а точнее АР – Земля ариев, и РА – Солнце.
– Всевышний явил Золотое яйцо, из коего и вышел Род, явивший своим дыханием РА-Солнце. Вот так и случилось, что арии – и дети Солнца и первые земляне. Всё на Земле – дар Солнца. ДАР – для Земли. Арктида наша тоже. Случайность? Отнюдь! Углеводород, это динозавры, мамонты – копилка энергии солнца. Вся энергия на Земле – солнечного происхождения, но этой особенно много. И получилось, что теперь она почти вся в ареалах расселения и миграций ариев. В Арктиде арийская нефть и газ. Кир Великий из Персии (Арьянам, по-русски Иран – страна ариев) создал империю, наследники которой тоже живут нефтью ариев, потому что знали пути к ней. А вот у иудеев – шиш, одни камни. Кто ж им, отступникам, дар Солнца даст, если жрец Моисей бога РА предал?! Снова случай?! Древние энергией атома правили, а нефть ждала срока. Атланты захотели миром править, а не случилось – пульнули камешек с Ориона. Осколок того камня по сей день ищут. По преданию он ментальное поле усиливает и знание о будущем в прошлом хранит, а это и есть власть. Македонец армию бросил, когда о камне узнал в Египте – и на Север. Умер для мира в тридцать три, бессмертия не нашёл. Или оно в памяти? Давал камень власть, да не ту. Атланты вон вызвали потоп, а он и их унёс. Власть, та, что не от Бога – тот же потоп, Александр это здесь понял и от такой власти отказался. Это и есть величие – чужого не желать. Масоны Бокий, Чичерин и Феликс – жаждали, экспедиции слали. Гитлер слал…На Дон Гесса слал, следы арийской культуры, их знание искал, дающее особую власть над миром. Получил свой Потоп – кровавый.
– Аннушка и Колба должны знать и твердить про это, а они – бензол и диплодок. Отнесли свой предмет к вторичным. И теперь не греет? Это, лапушки, разъятие прежде Единого, видов которого – тьма. А способов только двенадцать, в Гиперборее их называли двенадцатью богами Сил, Воль, Могуществ. Это боги-пути. Но о них позже.
– Проблема экзистенциальная – под ногами власть для ариев, а кто-то камень для себя, для власти, ищет. А ту власть, что под ногами, местечковые и приберут и к остальному руки потянут. Вон сверхглубокую скважину на Кольском бурят, наших ищут, камень ищут, у них тоже знание. Только чёрное, как у атлантов. Это и будет конец света, а наши им разгуляться не дают, потому нас так учат. И не одних нас, и не только здесь. Так как?! Будем, солнышки мои, ключики к добру арийскому учиться подбирать, или опять, как поросята, – я ехидно глянул на Милу, – проигнорируем бедную Колбу, да и Аннушку заодно, с уроков их бегать продолжим.
– Дружочек, – девочки захлёбываются, перебивая друг друга, – да мы тебе за лапушек и солнышек все эти химии с ящерами – от корки до корки. И экзистенции…И «мажорам» мозги вправим.
– Ага, – я не скрываю, что доволен. – Всё поняли умницы, уловили суть! Впрочем, что это я?! Вы и подскажете, вы и покажете.
– Девчонкам особо, – добавил сердито, – через четверть века настоящую хранительницу очага днём с огнём…
– На вас, милые, надежда, – я отбросил в сторону прутик, приобнял притихших, как часто бывает в конце беседы, подружек, – помогите им… и мне.
– Да мы, мы! – Ну вот, глаза на мокром месте. – Бросишь ты нас скоро, уйдёшь к своим.
– Дурочки, – я губами нежно собираю солёную влагу с их ресниц, – вы и есть свои, такие свои, что дух захватывает и знобко даже: счастье такое неспроста, за него с нас ещё спросится.
– Ну и пусть, – успокоились глупышки, – ты только чаще вспоминай про нас.

– Развели обманок по всему миру, пойми, где настоящий гадюшник спрятался.
Орлов собою зело недоволен.
– Учил же Олень, показывал, так нет. Пижон, и дети мои, если только найдётся дура, которая захочет от меня рожать, дети тоже будут пижонами.
Граф отдыхает в кресле после очередного беспамятства и себя не щадит, честерит всячески, даже непечатно. Снова он проморгал момент атаки и вылетел из всех уровней сознания. А теперь приходил в себя. Кресло, в котором он сидит, больше напоминает электрический стул. Он никогда не видел электрического стула, но полагает, что тот должен выглядеть именно так. Эти болваны опять затащили его в клетку, правда вместе с этим стулом. Он вдруг некстати, пардон, заржал: иначе смех, что он выдал, и не назовёшь. А смех был вызван мыслью о том, что евреи, как и русские, могут дважды на одни и те же грабли наступить. Иначе не посадили бы его в клетку снова. Вырубаться надолго он больше не собирается, хоть и лупит его некто посильнее всей шайки Магистра. И теперь создалась патовая ситуация: они боятся войти в клетку, а он не может из неё выйти, не ослабив ментальной защиты. И только ругает себя после очередного нокдауна, из которого он выползает с гудящей головой и после которого его, как и после любой хорошей вздрючки, мутит. И пока убогие гадают, чего это он ржёт, Граф напрягает соображалку:
– Что там твердил Олень насчёт перехода на другие психофизические уровни? Ощутить тепло солнечного сплетения и тяжесть подбрюшья. Так – ощутил. При ментальной атаке замедлиться: пульс, обменные процессы, дыхание. Образовавшаяся лакуна во времени позволяет перебросить большую часть энергии дох в солнечное сплетение и подбрюшье. Если они атакуют мозг, то ты уходишь в нижние вегетативные этажи. Ударили туда – возвращаешься обратно. Пятнашки. И всё время готовь атаку. Одну – другой не будет. Ты изучаешь их, они – тебя.
Граф ещё раз прогнал весь процесс, но сквозь подсознание, чтобы довести всё до автоматизма. Сделал глубокий вдох. Поехали.
Следующую атаку он снова пропустил, но часть доха в подбрюшье все-таки перенёс…и в первый раз не потерял сознание даже на миг. Хотя вид сделал, что как раз потерял. Даже фон закрыть сумел и теперь сквозь опущенные, как учил Олень, веки наблюдал и слушал.
– Мессир Габриель , – голос Магистра звучит вкрадчиво, – чего вы ждёте, он снова отключился.
– Атаки, – голос идёт слева.
Граф напрягает внутренний взор и видит подобие трона. Вспоминает Каббалу.
– Архангел последнего, низшего уровня. И всего-то! А гонору как у Серафима. Разве что чей авеша? Погоди, дай отдохнуть и приладиться. Будет тебе атака. Однако, пора «выползать».
Граф открывает глаза и, теперь уж откровенно, разглядывает сидящую у трона амфитеатром публику. Находит Спикера со свезённой черепом физиономией и издевательски подмигивает ему.
– Ну и рожа. Кто это тебя так, Спикер?! Ужели я по беспамятству?! Виноват-с!
– Шут, – бурчит под нос Магистр, – Вы б его, Мессир, поучили чуток, невежу, а?
– А ты бы помолчал, – Граф чует приближение атаки, но виду не подаёт, готовится. – Или всё Египет не забудешь никак, Александрия покоя не даёт?
Оп! Он успевает подхватить атаку в последний миг, дох в солнечное сплетение, дох в подбрюшье, глазки закрыли. Молодец!
– По-моему, он отрубился, – это опять нудит Магистр. Врезать бы этому эрзац-ангелу, как когда-то Олень. Подождём, не время.
Подождём, – вслух повторяет за ним Габриель.
- Мессир занюханный.
Граф расслабленно отдыхает и не спешит лезть под новую атаку. Мессир, болван, воспринимает паузу по-своему.
– Вроде я его уделал.
Мессир доволен…и делает ошибку – снимает на миг контроль. Тоже устал. Граф вылетает из кресла, лупит собранным в сферу дохом прямо по трону. И прёт сквозь решётку, отбивая по ходу разрозненные выпады шайки Магистра.
- А Мессир-то – в ауте!
Выдирает из бронзового кольца светильник и лезет в амфитеатр.
- Только бы успеть!
По ходу вырубает Хана, ещё болван слева – получи! Трон – рядом, успел! «Клювом орла» добивает в физическом плане Мессира. Остальные разбежались. Граф делает несколько шагов по направлению к двери…и окончательно теряет сознание от физической немощи…
…Повеяло морским ветерком…Шелест листьев, птички поют… Граф открыл глаза – Буян! Наина на пеньке, носочек из собачьей шерсти вяжет. Где она собачью шерсть-то берёт? Вон лешакам навязала всякой всячины от ревматизма. Наина Киевна повернула к нему голову.
– Проснулся, болезный. И когда ты только уймёшься. Года ведь не проходит, чтобы ко мне не попал. В твои годы люди женятся, кучу детей заводят, а маги – кучу учеников. Где они, ученики твои, да и чему ты их научишь?
Под это безобидное бурчание Наина готовит отвар, а Граф, наконец, может оглядеться. Он лежит на подстилке из духмяного сена, накрытой попоной. Сам он тоже укрыт попоной, славно пахнущей растиркой и лошадиным потом. А лежит он под дубом, на свежем воздухе и, инстинктивно, ожидает гостей. Чтобы они рассказали ему, как он сюда попал. Потому что сам он ни шиша не помнит. Вот так!
Является Олень и всё сразу становится на свои места. Нашёл его и доставил сюда полковник. Успел. Из какого-то дворца припёр на горбу в пещеры, ну а далее известно. Спит он уж третьи сутки. Здоров, но весь в синяках, особенно рёбра, да кулаки свезены – обычное дело. Кагал притих, как и нет его. Старейшины хотят знать – что произошло между ним и Кагалом и вызвало полевые возмущения до уровня Архангелов.
Граф только жмурился аки кот на сметану. Отвёл-таки душеньку за прошлый пассаж в Александрии: уйти просто так, без мордобоя и разгрома, хоть и по просьбе Оленя, было тогда зело обидно! А вот теперь – порядок!..

Теперь уже знакомое нам место. Стены под янтарь, те, что при посещении Ваала под золото выделаны были. Светильники в бронзовых кольцах по стенам. То самое… Вводят Графа… Г-м, вводят – это, пожалуй, сказано громко, не подумавши сказано. Придя в себя и кое-что припомнив, Граф тут уже кое-кому приложил по свойски, чтоб рук не тянули, куда не след. С кем, с кем, а с прислугой и холуями Граф обходиться умел, сразу ставил на место. И теперь сказанное нами «ввели» имело тот лишь смысл, что два стража сопровождали Графа на пол шага сзади, опасливо шаря глазами от рук к ногам и обратно беспокойного арестанта, уже успевшего внушить к своим конечностям если не уважение, то почтение. Пунцовое ухо левого, г-м, стража и болезненная гримаса при каждом шаге второго, были весьма красноречивы. Да и выражения лиц сидящих вокруг стола, оптимизма не излучали, отчётливо олицетворяя коллективную мысль: «Связался чёрт с младенцем!».
Граф действительно оказался добычей беспокойной. Раз придя в себя, он ввести себя в состояние прострации более не позволил, парируя одиночные ментальные выпады, равно как и коллективные атаки, с некоей даже прохладцей. А физические навалы большинства накрывал сетью ментальных контратак, но не в ущерб защите. Или просто лупил всех неведомым боем, если желал отвести душу и подраться. На втором десятке серьёзно покалеченных или превращённых в истуканов бойцов, эксперименты прекратили, а Графа оставили в покое.
Цепи, которыми он был прикован какими-то романтическими дураками к стене, Граф давно порвал и даже использовал немножко в давешней драке. Теперь оковы валялись в дальнем углу зловещей камеры-клетки, Графу, впрочем, зловещей не казавшейся. Во-первых, все эти дурацкие решётки, хоть и в два пальца толщиной, для Графа препятствием не были. Равно как и окованная выходная дверь из подвала, где клетка располагалась. А во-вторых, он и не собирался никуда бежать. Вся шайка здесь, ничего поделать с ним не может, почему бы не проверить одну их с Оленем догадку?!
Ещё при первом столкновении с Кагалом или чёрт те кем (Граф за чёрта себя ругнул и перекрестил рот), показалось оно Оленю, да и ему тоже, зело неубедительным. Помилуйте, затеять такую масштабную провокацию…и без видимого результата! Олень ещё хмыкнул тогда: «Матрёшки». Но Графа просил то мнение попридержать, не след других расхолаживать. И теперь, находясь в слёзной зале, как ехидно уже успел окрестить экзотическое помещение Граф, он искал подтверждение тем догадкам. Дворец в Александрии, где они с Оленем уже гоняли один Кагал, смахивал на этот «замок», хоть и в другом плане. А черепушку похожую он там точно видел. Ещё один Кагал?! И сколько же их всего?! И сколько ещё за ними гоняться, и так дел полно! Ишь, расселись, вершители судеб! Ну я вас! Граф бесцеремонно отодвинул стража и уселся на край стола. Кощунство, но уж больно хотелось их уесть:
– Что, господа хорошие, в молчанку играть будем, в смотрелки, или как?!
– Слезь со стола, гой, и не задевай моих слуг, – голос шёл сверху, – ну!
– Не нукай, не запряг, – Граф настроился побалагурить, – изгой!
В следующий миг его ощутимо качнуло и, чтобы не потерять равновесие, Граф вынужден был принять вертикальное положение. На лицах сидящих впервые обнаружилось подобие улыбки…гнусного оскала. Граф, не дожидаясь других сюрпризов, решил порадовать сам. В темпе дотянувшись до ближайшего черепа, он ловко запустил его по дуге в чью-то ухмыляющуюся рожу, кажется Спикера. Есть! Больше, однако, ему ничего сделать не дали. Вверху загудело и он поднял голову. Купол, вращаясь, опускался вниз. Мелькнули Зодиаки, светильники налились зловещим багряным цветом…прежде, чем погаснуть…вместе с его сознанием…

Сколь было исхожено тропами Гипербореи, покрутился я изрядно и в её порогах: умирал и выживал, воевал и познавал. Учился…
Тот суровый год принёс мне первый крупный успех, но и спросила за него Гиперборея немало. Нашёл я обсерваторию, о которой писалось на иридиевой пластине №12 древними тибетскими письменами Традиции Дюн-Хор – колесо времени. В самом неожиданном месте. Но только сняв через древний каменный жёлоб-обсерваторию эклептические координаты «Летнего Треугольника» (Веги или альфа Лира; Денеб – альфа Лебедя и Альтаир или альфа Орла) и внеся поправки на прецессию земной оси, я понял отчётливо, что стою на пороге чего-то… о чём даже думать было знобко.
А потом, вслед за приключениями духа, пошли сплошь приключения тела. И на свой последний волок вышел я с горстью изюма, который берёг до последнего: переть 6 км байдарку (челн) в 45 кг через топь – это как раз тот условный «фунт изюма», что предстояло мне потребить на предмет элементарного выживания. На том конце волока было дупло, в котором все проходящие здесь охотники, реже геологи и совсем редко туристы, что-то оставляли: чай, сахар, спички, соль, тушенку и пакетный суп или бульонные кубики: всякую разность для бедолаг вроде меня. Следующий путник запас потреблял, восполняя своим - более свежим.
А там всего в неделе сплава кержацкое село Варзуга: расстояние по здешним меркам незначительное. Между этим селом, означавшим жизнь, и мной стоял всего лишь один порог, а дальше – дюны нижнего течения. Но какой порог!
Проходил я его по всем правилам приготовившегося к встрече с Всевышним: помолился, надел чистую рубаху, стираную песком в мягчайшей горной воде Поноя. Хорошенько врезал себе кулаком в нос, чтобы разозлиться, и двинулся… Н-да...

Солнце в космах как астрея
Лямки челна мучат плечи
Смерти хочется скорее
Так я жизнью поувечен

Ноги в ранах, рёбра ноют:
С мишкой дрался на рассвете
Вновь накрыла боль волною
Ну на кой мне муки эти

Полуголая осина
Отразилась в ржавых водах
Злобно чавкает трясина
Обещая смерть и отдых

Вдалеке валун маячит
Вот оно - отдохновенье
Обещает вьючной кляче
Камень чудное мгновенье

Прислонюсь, расправлю плечи
Осажу сердцебиенье
Ведь идти-то недалече
До ближайшего селенья

К речке выйду, челн настрою
Охлажу в потоке ноги
Солнце скрылось за горою
Что там ждёт меня в пороге?

Влезу в чистую рубаху
Помолюсь усердно Богу
Разъярюся, и без страху
Пру к бурлящему порогу

Пронесло…Рассвет встречаю
Снова солнце как астрея
Выпью я, пожалуй, чаю
Ох, крута Гиперборея…

Трезво решив после своего посещения нажнего мира, что Чернобог и его дружок так скоро не уймутся, Ваал предложил атлантам набиться в гости к неуёмным Магам нижнего мира. Во-первых: они были в курсе разборов полковника с конторами. Мало того, Ваал в охотку выкурил, как клопов, всю агентуру, так или иначе связанную с богоизбранной расой: «Моссад», Коминтерн и омбудсменов. Во-вторых: эти полезные для Рода дела вдруг натолкнулись на блокаду извне, которая, кроме того, сопровождалось всплеском возбуждения тонких полей, верным признаком наличия скрытых элементов магического оперирования. Конечно, для магов такого уровня как Ваал не составило труда найти и на корню придушить эту самодеятельность.
Оказалось однако, что это вовсе не самодеятельная шпана из ближневосточных магов-кустарей, некогда поднаторевших учиться мелким гадостям у неразборчивых атлантов, нет! Гадили авеши Магов вполне приличного уровня, правда установивших для своих проекций довольно низкий потолок магического оперирования. Вот тогда-то и решил навестить Ваал бывших приятелей. Пока они этот потолок не задрали: мало ли что на уме у этих, прозябающих в своих жалких и бестолковых мирах, отступников.
На сей раз их приняли строго. И Сатана обошёлся без пиротехнических эффектов, да и Маги, авеши и Чёрные воины вели себя прилично. А около трона среди прочей сволочи Ваал узрел…Магистра. Трон ныне был задвинут в дальний угол вместе с амфитеатром. Ни скал, ни прочей экзотики: голые стены с факелами, и ещё необъятный овальный стол. Остальные мелочи Ваал и его свита – Ур и Саул – особо не разглядывали.
– Что привело тебя сюда ныне? – Чернобог стоит против Ваала, упёршись левой рукой в край стола, а правой поглаживает экзотический череп с инкрустациями и каменьями вместо глаз. Хорошо подготовился.
– Дела, конечно. – Ваал принимает тон: строг и корректен. – Ваши, братец, дела. Я, когда с тобой тут в последний раз беседовать изволил, все дела – по полочкам…
– Какие дела? По каким полочкам?! – это Сатана, только что дым из ноздрей не пускает, и то оттого, что знает: можно в миг по ноздрям-то заполучить – за Ваалом не заржавеет. Да и Ур: та ещё парочка.
– Ты опять припёрся со своими загадками, опять мутишь!
– А ты опять дураком прикинуться норовишь. Что тут неясного, сам вон у Коршуна требуешь, чтоб твоим родственничкам помогал. Без тебя б он на эту рвань, – Ваал отбросил китайские церемонии и экивоки, – давно плюнул: кто он и кто они?! А ты, братец, – он снова обращается к Чернобогу, – с каких это пор демонам худородным прислуживаешь?! Чем Его, я ведь предупреждал, однако, крепко задеваешь.
– Это кто ж худородный?! – Яхве аж подскочил на месте в ярости. Он оглянулся на Кощея, ища у того поддержки: напрасно. Стоит и ноготок полирует кинжалом. А Ваал даже бровью не повёл:
– Да ты ж, кто ещё. – Сама невозмутимая уверенность. – Вон воины, что с нами из Гипербореи ушли, и те против тебя – патриархи. Когда вы с Моисеем ладили в песках свою расу в пику Его творениям, Чёрные воины вот с ним, – он коротко указал на Ура, – среди звёзд мотались. Кстати, зря мотались.
Он неожиданно подмигнул Уру.
– Они б тебе в Египте и землях Палестины развернуться не дали – их вотчины. А вы теперь с созданной вами расой, этой этнической химерой, как и хазары, вздумали ещё и за наследство арийское с ними и нами, их потомками, тягаться. На головку, что ли, хворый, бес худородный?!
– Ну, всё! – Сатана даже про пиротехнику забыл. – Сам напросился. Мы, может родом и не вышли, но для тебя-то ровня отыщется.
– Ты имеешь в виду самого Ангела Тьмы, а не того петрушку, что ты тут столь неловко разыгрывал? Так он не такой дурак и сто раз подумает, прежде чем против Его детей козни творить. Для этого у него свой, и очень большой интерес должен быть.
– Найдём мы ему интерес, – злобно усмехнулся внезапно успокоившийся Сатана. – Нашли уже. – И по тому, как ощутимо колыхнулось пространство, Ваал понял – не врёт на сей раз Яхве. Гулкий бас с характерной хрипотцой, коим заговорил один из Чёрных воинов – уже авеша Дьявола – это только доказал.
– Давненько не общались мы с тобой, Атлант. – Обычная ирония сквозила в словах и голосе Ангела Тьмы, хоть воин, его авеша, застыл истуканом и только буравил Ваала нечеловеческим взглядом.
– Нужды не было. – Ваал хоть и понимал, что вылезти из своих сфер сюда, Дьявол не сможет, как и Чернобог в дольний мир, но ему было не по себе. – После того, как ты сманил меня на уход с Острова, я, сам того не ведая, работал на твою программу. Не по твоей вине дала она сбой – нашлись иерархи не глупее.
– Ты имеешь в виду Белых Волхвов. Идеалисты, как и их Творец.
– Наш Творец!
– Ну-ну, не зарывайся. Я ведь тоже в какой-то степени – Он.
– Именно, в какой-то степени, иначе давно бы поговорил со мной, как мужчина с мужчиной.
– Вот. – В голосе Дьявола проступили торжествующие нотки. – Вот результат общения с людьми. «Как мужчина с мужчиной», – передразнил он. – Я, пожалуй, доставлю тебе такое удовольствие…частично.
– Это как?! – Ваал не успел съязвить, а Чёрный воин-авеша уже пёр на него, крутя меч над головой. Ваал не стал состязаться с авешей Дьявола в ментальном плане, хотя мог. Он сделал два длинных шага навстречу тому, ушёл на третьем, скользящем шаге, с линии атаки вправо и, пропустив у горла свистящее острие меча, сделал всего один выпад. Его рука ударила сложенными особо пальцами в район седьмого ребра, пробив грудной каркас до сердца. И вырвала его. Авеша сделал пару «слепых» шагов и упал. А Ваал презрительно бросил трофей прямо под ноги Сатане. – На, собака! – И уже Дьяволу, – ты этого хотел?!
– А ты не прост, Атлант. Я подумаю,… но и ты не дави на меня и моих слуг, Князь…

Мир сегодня чествуют хитрющих лапочек, будь то кот или кошка, способных ужиться с человеком без напряга для обоих. Всемирный день кошек, провозглашенный в 2004 г. Московским музеем кошек при поддержке ООН, отмечается 1 марта, и миллионы котовладельцев (Володю Козинова, главного эксперта по кошкам лирушки, я поздравил!) будут сегодня радовать своих питомцев щедрым угощением и лишней порцией ласк. Мы и без фелинологов знаем, что любят наши усатые особенно: почесывание за ушами и под подбородком, а насчет питания не заморачиваются и если хозяин лопухнулся, они решают проблему сами. Я тут писал о своих отношениях с котами в детстве: они таковыми остались и сейчас. Так что с праздничком и наших братишек, и их хозяев-друзей!

Вот тут поинтриговал я читателя немножко, а тема-то непростая. Пора и продолжить...
Встретила меня и в этот раз Гиперборея, ничем не грозя, но и ничего не обещая. Обычное дело: ни разу не являлся я сюда званным и только завершив очередной магический коло, становился желанным. Но сейчас всё было по иному: снаружи меня жёг ледяной "помор", а изнутри - тайна.
После той этнографической наводки на Буян, которая тут случилась так же легко, как была немыслима вне Космоса Беловодья, оставалось понять сущий пустяк: что такое «окиян-море». Чтобы отыскать в нём заветный остров Буян, двойника-побратима донского чуда Азова (Ас-Хова), с бел-горюч камнем Алатырем и царицей змей Гарафеной (Скоропеей).
С тем, что есть «океан-море», разобрался быстро. Благодаря гимнам ариев, которые стал распевать с 13-ти лет. Слово «sumudra», которое обычно переводят в Ригведе как «море» или «океан» в зависимости от контекста, дало мне заветный ключик… По представлениям ведийцев море, или океан, существовало как на земле, так и на небе. Когда речь идёт о земле, на которой Индра установил космический порядок, убив змея Вритру, запрудившего реки, то упоминается, что реки весело побежали к морю, где сливались друг с другом. Когда же имеется в виду космос – изначальная водная стихия, из которой произошла жизнь, или же просто скопление небесной влаги в виде дождя, например, то значение «sumudra» передают как «океан». Читайте внимательно Ригведу, друзья!
Из этого следовало, что словосочетание «океан-море» есть место, где Небо сливается с Землёю. Простенько и со вкусом: для принятой моей «звёздной» логики это было 100% попаданием, так как этнографам хорошо известно о существовавшей в древности вере тульских крестьян в то, что «на Пасху, в заутреню, когда праведники встают из гробов, Млечный Путь опускается на Землю и открывает дорогу в царствие Божие».

Древняя вера именно туляков здесь важна принципиально, так как на Северо-Западе России вымя Небесной Молочной Коровы (то есть Млечного Пути) проецируется на землю прямёхонко на бассейн северо-русской реки Тулома (см.карту предыдущего поста), название которой с санскрита можно перевести как «Мать Тула».

Туляки, чей фольклор изучал я особо в связи с обществом Туле Гурджиева, где получали посвящение Гитлер, Гесс, Рерих etc., значительно упростили мне отыскание заветного острова на восточной стороне «океан-моря» (то есть проекции Млечного Пути на Землю), на «кисельном берегу» (то есть проекции созвездия «Орион» на Землю). Этот райский остров из русских сказок сохранился до наших дней. Он всё ещё существует!

Остров, а, точнее, группа «райских» островов была известна старикам-поморам давно. А в Беловодье, на заветном острове, нашёлся и огромный яйцеобразный белый камень - «камень Алатырь», и рядом с ним лежащую каменную «змею» - «инорокую Гарафену», и большой каменный «молот», с помощью которого, если верить древнейшему русскому народному преданию, Бог Сварог и Чернобог некогда сотворили НАШ и ТОТ мир. Вот тут всё и сошлось. И вот как это видится соединением звёздной и здешней сакральной карт. Однако, пожалуй, я вас утомил. Да и воспоминания о ТЕХ временах... А тут ещё Заболоцкий замучил вопросами, которые я и сам постоянно себе задаю. Завтра, быть может, и вам и себе отвечу...
см.ранние коментарии!

ЧИСЛА

Не только в жизни богов и демонов
раскрывается могущество числа.
Пифагор

Мечтатели, сибиллы и пророки
Дорогами, запретными для мысли,
Проникли — вне сознания — далеко,
Туда, где светят царственные числа.

Предчувствие разоблачает тайны,
Проводником нелицемерным светит:
Едва откроется намек случайный,
Объемлет нас непересказный трепет.

Вам поклоняюсь, вас желаю, числа!
Свободные, бесплотные, как тени,
Вы радугой связующей повисли
К раздумиям с вершины вдохновенья!

Валерий БРЮСОВ

С детства ворожили мне числа и я вдумчиво внимал их вдохновенным фантазиям. Пифагорова четверица... Целый мир: гармонии, открытые октавы, темперации, пентакли. А ряд Фибоначчи! Помню, как ошалел Валька Гуров, когда мой уродец-прибор (прелесть, лапочка, мутантик, собранный нашими чудными институтскими кулибиными по моей монтажной схеме) выписал на его двухвёрстке данные магнитки в виде спирали Фибоначчи. Я тоже ошалел: эта спираль, как графическая иллюстрация "золотого" сечения, всегда что-то значила, но только Валька знал, что это был эпицентр алмазной трубки, первой в мире европейской алмазной трубки будущего Ломоносовского месторождения.
Когда старый черкес, побратим отца по Сталинграду, сказал, что по числам у меня выходит очень сильная и звонкая фамилия, я только задохнулся от желания доказать это сейчас, немедленно. Видно увидал мудрый шапсуг что-то в моих глазах, потому что следующие его слова понял только я. "У Пифагора была сложная жизнь, но не торопливая: потому и успел всё". Наворожил мне аксакал, нарочил...
Интересно, какой черкес ворожил Брюсову?

Исследуя в своих запредельных опытах идею и природу скрытого знания я не мог не затронуть идею сверхчеловека. Она стара как мир. В течение сотен веков своей истории человечество жило с идеей сверхчеловека. Сказания и легенды всех древних народов полны образов сверхчеловека. Герои мифов, титаны, полубоги; Прометей, принесший огонь с неба; пророки, мессии и святые всех религий; герои волшебных сказок и эпических песен; рыцари, которые спасали пленных принцесс, пробуждали спящих красавиц, побеждали драконов, сражались с гигантами и людоедами, - всё это образы сверхчеловека.
Народная мудрость понимала, что человек, как он есть, не способен сам устроить свою жизнь; народная мудрость никогда не считала человека достижением, венчающим творение. Она правильно оценивала место человека, принимала и допускала ту мысль, что могут и должны быть существа, которые, хотя они тоже являются людьми, всё же стоят гораздо выше обыкновенного человека, сильнее его, сложнее, "чудеснее".
Лишь тупая и кастрированная мысль последних столетий европейской культуры полностью утратила идеею сверхчеловека и поставила своей целью понимание человека, каков он есть, каким он был и всегда будет. За этот сравнительно короткий период европейская мысль так основательно забыла идею сверхчеловека, что когда Ницше бросил её Западу, она показалась новой, оригинальной и неожиданной. В действительности же она существовала с самого начала известного нам человеческого мышления: сверхчеловек никогда надолго полностью не исчезал и в современной мысли.
Что есть "наполеоновская легенда" и сходные легенды, как не попытки создать новый миф о сверхчеловеке? Массы по-своему ещё живут идеей сверхчеловека; их не удовлетворяет человек, каков он есть; литература, предназначенная для масс, неизбежно преподносит им сверхчеловека. Что представляют собой граф Монте Кристо или Шерлок Холмс, как не выражение идеи сильного, могучего существа, с которым не в состоянии бороться обычные люди? Его сила всегда заключает в себе нечто таинственное, магическое, чудесное.
Чем занимался я в своих опытах в Гиперборее, как не возрождением идеи сверхчеловека?! В себе...

То знание, что юному далось
Вериг и власяниц терзает боле
Чем инока обет по доброй воле
О! Как оно во мне отозвалось

Тот опыт древний: в памяти слились
Тоска; экстаз познанья; но не смея
Отмкнуть печать для слов, Гиперборея,
Что на устах искусанных спеклись

Твоею тайной; глупое созданье
Передо мной раскрыли Мирозданье
Кому важны нелепые слова

Я в росы пал лицом, стыдом горящим
Я слышал, как сквозь дёрн растёт трава...
Я прорасту, я стану настоящим!