Кириллов остров отпустил не сразу. Посещение города Мастеров заняло три дня, но мы, теперь уже практикующие кудесники первого уровня, вышли к костру через миг после появления на своём месте Николы, как бы вовсе не исчезавшего. Да и мы для козы, снова явившейся к костру, как бы тоже никуда не девались, столь малым был миг отсутствия в этом мире. О козе этой девочкам, теперь кудесникам четвёртой ступени, рассуждать было мелковато. Решили мимоходом, что это и не коза вовсе, а чей-то глаз в этом мире, и полно, пусть себе траву щиплет и зрит. Я же за всё время одолел десять ступеней и до Посвящения остались две: выбор цели и исключение чётного. Никола тоже шёл по своей лестнице. Всем хотелось побыть наедине со своими мыслями, один Влах был прежним, то есть и так всегда – в себе. Погода вновь наладилась и все, не сговариваясь засобирались: где лучше думается, как не в пути?!
Отчалили споро и в четверть часа обогнув остров одесную, встали на курс. Шли походным порядком: в передней лодке я за капитана, матросом на втором весле была Натка, а Мила на носу – смотрящей. Влах с дедом держались чуть сзади и по ветру. В порожистых речках порядок изменится на боевой: впереди пойдёт Влах со мной за матроса и всем продовольствием, Никола с девами везут все личные вещи, сухой паёк на трое суток, полог, скарб и инструмент.
Не прошли и часа по озеру, как из-за гребня вынесло новый шквал, вмиг поднялась волна и пришлось поворачивать, правя теперь уже на выпуклую часть острова, искать, где поменьше ветра и посуше: здесь была низина. Поставили полог, согрелись чаем… и разбрелись по берегу со своими мыслями. Царевны, как их стали называть в городе Мастеров, кроме всего, хотели рассмотреть и испробовать истинно царские подарки подземных умельцев. Тонкую кисть Наты охватывал браслет серебристого металла: змейка с двумя рубинами вместо глаз и ещё одним на застёжке-хвосте. Такой же браслет с изумрудами украшал запястье Людмилы. Камни-глаза были неподвижны, а вот застёжка имела секрет: при смещении на одно деление к другим камням получался «глаз дракона», а особое поле змейки усиливало световое излучение многократно. Это был квантовый генератор – лазер. И, одновременно, магический Трискаль, как его изображали Гипербореи. Смещение на два деления усиливало ментальное излучение кудесной формулы преодоления: под «личную волну» и подбирались камни. Было и третье деление…

Люди явно очень древней культуры, что ощущалось скорее на ментальном уровне. А вот к гостям они относились так, будто не замечали их не очень удобной одежды и скованности. Да и за гостей нас считали вряд ли, познакомившись и обменявшись репликами. Пришли поработать и кое-чему научиться – милости просим! Это хорошо, что прошли несколько ступеней посвящения, поможем дальше идти: уже испытанная мною доброжелательность здешнего люда. Короче, свои, ну совсем свои! Вот и Натка оправилась, глазищи горят, не идет, парит, одно слово – ведьма… хоть и царской стати. Мила скромнее, тише. С виду,… здесь про такое знавали,…про тихий омут. И я им был интересен, что и не скрывалось: юный воин, уже побывавший в другой пещере с Сергием, и знанию открыт подобно лотосу, и сам кое-что знаю и умею. Сорок лет прошло с той поры, как здесь уже готовили Пересечение. И вот теперь – всё сначала!
Пока Мастера по Ведам и звёздам подбирали камни, я показывал искусство боя, которому учил Гвидон: метал астры и повергал соперников с помощью науки князя. Здесь эту науку знали, но чтобы так! А бой с мечом, сделанным тут же и подаренным в прошлое погружение – чистое загляденье! Взамен показали диковинное – как сделать, чтоб поединка вовсе не случилось. Мастера духа, они ведали – воистину выигранный бой тот, которого не было. Но, зная мир дольний, ни меня, ни царевен, как стали тут называть девочек, не смущали: легко подражать Богу, а там, наверху, развелось столько дряни. Души салом заросли – не добраться.
Провожая юных идущих, теперь уж частичку Рода, нам надели на левое запястье серебристых змеек с тщательно подобранными по науке гипербореев камнями-оберёгами. Было у подарков ещё одно назначение, не считая практических свойств, для учеников волхвов бесценных. Девочки ну просто ахали, отдавая дань естеству и восхищаясь камнями (тонкое чутьё) и змейками (тонкий вкус), хотя знали: вещицы сии другим зрить заказано. Да и не смогут – разве только на Буяне. Я же собирался применить свой браслет весьма скоро.

см.ссылку!!!

Пока Влах ставил полог на случай дождя и закрывал плёнкой байдарки, а старец с Николой пили травничек у костра, я со свитой обошёл два ближних гребня по весьма поверхностному описанию московского туриста. Лагерь НКВД, часть моей ПРАКТИКИ, мы с девами нашли сразу. Землянки для начальства и конвоя и двенадцать нор вместо бараков. Ещё от тех времён, когда интеллигентов отправляли на сей остров плести рыбачьи сети, и делать здешнему "хозяину" гешефт – разводить коз и писать статейки. Под присмотром юрких они рассуждали о свободе и братстве в мировом масштабе, питаясь воблой с морошкой и умирая десятками. Своя убогая жизнь не обсуждалась, «излишки» мяса и молока менялись «хозяином» на спирт в райцентре на другом краю озера, а опусы шли на волю. Их пачками скупала «столичная» юркая власть под рефераты в обеспечение партийной карьеры – цинизм, содержавшийся даже в их названии: «письма издалека». На Соловках (Соловейских, солнечных, островах!), было то же негодяйство, что и на всём русском Севере. Не в диком отношении комиссаров к сидельцам: тут была одна, за редким исключением, раса, которая доносами драла друг у дружки власть, обагрённую кровью стравленного ими в Гражданской войне великого народа: удавитесь, суки! Подлость была в самом факте разборов хозяев с прогадившими свару за власть сидельцами в святых местах Северной цивилизации, гнусно и цинично избранных для глумления. Понятна лагерная Воркута с углем или Коми-Пермяцкие леса. А здесь-то, здесь – камни и вода. К практике моей, правда, это имело то лишь отношение, что здесь предстояло проверить кое-что, имевшее место быть в смутное время безудержного разгула Кагала в России. Но запоминал я всё, учтите!
Итак, лагерь был найден. На склоне гребня отыскали и то, на что не обратили внимания сотни тургрупп и одиночек, пленённых в разное время островом. Я перенёс на бумагу едва приметные письмена с одной из скальных плит, скрытой кустарником. Пора было возвращаться. Мила, до поры молча размышлявшая об увиденном на острове, ошарашила очередным прозрением.
– А ведь тут город был. Древний, – она помолчала задумчиво, – очень древний.
– Был, – я снова подивился её дару делать вывод из малости данных, – древних ариев.
– И колокол звонил оттуда, – это уже Ната, откровение на грани озарения, полёт духа за грань бытия, давно уже не определявшего у этой девочки сознание. – Или как?
– Так. Ты первый треньк слышала?
– Ну да, вроде как по рельсу.
– Вот он был не оттуда, остальное, ты права, это – арийский град Китеж.

И в отдаленье замирая, смолкает колокола звон.
Константин БАЛЬМОНТ,
«Колокольный звон»

Над Ловозером сначала точно рында склянку отбила. И вдруг встала такая тишина – жуть! Катились волны, без звука омывая песчаную косу, раскачивались верхушки корабельных сосен над головой – без звука! Все замерли, слушая нереальную тишину, и тут бухнуло густо: бум-м! бу-у-м! и ещё раз – б-у-у-м-м-м!!! Звон этот шёл отовсюду, как уверяли потом все, но я-то знал, откуда. Всё это было потом, а сейчас мы застыли в безвременье, и только треск ветки в костре развеял чары.
- Что это, откуда? – Натка распахнула глазищи, – До села три версты. Да что я?! Там нет колокольни. Дружочек, – она почти молила меня, – скажи же хоть ты что-нибудь!
- Наставник, вразумит…
– Влах поставит полог, где я укажу. Лодки укроет, лагерь бить не станем, а встанем пока привально, но повыше. Идите, дети, на грядушки, что московит описал, а я смотреть буду.
За сухим перекусом с травником Мила опять удивила.
– Хотела козу подоить, – она опустила голос почти до шёпота, – глянула ей в глаза, а там – вечность. Этой козе столько же лет, сколь острову и тем, кто за этим стадом смотрит. Не знаю о других, но она точно ровесница Козы Седунь и много старше Амелфы. И стадо это от века здесь, а то, которое на другом острове, верно, общее. Эта коза не то что из стада кого сгубить даст, её и доить-то нельзя, уж я знаю, пробовала. Такие, если и дают молоко, то не ниже как самому Твастырю – Млечный путь творить или Мать Сыру Землю через камень Алатырь пахтать.
– Это ты откуда? – в голосе Натки ревность, уж не я ли Миле поведал? А она, Натка, как же?!
– Про то князь сказывал, пока вы с Баюном иврит бубнили и Каббалу. Это из «Звёздной книги Коляды». А вот что эта коза на острове делает? И что это за остров такой?! Наставник, вразуми.
Все повернулись к Николе. Его не было у костра. А на его месте сидел старец в белом с филином. Я сразу узнал его, хотя зрил лишь дважды, да и зрил ли?
- Зрил, - из под густых бровей прямо в душу смотрели те удивительные глаза.
- И то был не сон, крестник, узнал и я тебя, и он, – старец чуть не в глаз ткнул филину перстом; тот даже не пошевелился, – тоже.
- Не ждали здесь тебя так скоро, да ещё с такими, – благосклонный кивок в сторону девочек, – царевнами. И то добре – более успеем, заторопились что-то недруги наши, суетятся, суетятся. Как бы не натворили чего до срока. Садитесь поближе, дочки, в ногах Прави нет.
- Славно, – старец жестом пригласил и меня присесть, – ко времени явились вы сюда, к истокам.
Пришедшие в себя «царевны» уселись подле старца, чем вызвали ещё один одобрительный кивок. А когда он огладил их лёгкими касаниями рук ото лба и до затылка, чуть задержавшись на темени, то кивнул и в третий раз: вовсе уж довольно.
- А теперь, дети мои, послушайте, зачем вы здесь.

О Север! Чертог ледяных ветров,
Твердыня для тех, кто тверд!
Вернется достойный твоих даров,
Чей посох в пути истерт,
Скиталец, чьи волосы — как снега,
Глаза — как озера гроз.
И не остановит его пурга,
И не обожжет мороз.
Хвала возлюбившему твой Простор,
Вкусившему соль дорог...

Александр Аринушкин

Чего-чего, а уж соли дорог я вкусил без меры. Да и не может быть её, той меры, у познавших путь в Гиперборею. Познавших... Мальчишка в неполные 15 лет - тогда я её только познавал. На всю оставшуюся... Господи! Как давно это было, а перед глазами всё - как сейчас...
Первое преодаление-постижение Ловозера, на другом краю которого по азимуту сто пять нас ждала горная речка с загадочным именем Афанасия , моя берегиня.
Первый урок - мистический Кириллов остров. И посещение сакрального Сейдозера. Начинались будни, но отнюдь не серые: серости здесь быть не могло - и всё тут! Даже выступы нависших справа кряжей были цвета столового серебра. Оттуда, из серебряного благолепия, где пряталось за Мотка-губой колдовское Сейдозеро, вдруг выкатила набрякшая туча. Известное с древности коварство здешних гор. И всё...
Крутые гребни волн и одно спасение - Кириллов остров. Вогнутой лукой перекрывает он юго-запад озера. Бают, что ни один проходец здешних мест его не минует. Или туча загонит, или ветер снесёт с азимута, как не пялься в компас и карту. А уж на острове...
Когда кусты особо влекут, из ближнего, о, Господи! глаза и борода торчком. Это - козёл, а за его спиной в кустах целое стадо. Откуда?! До берега две версты, но кто-то их доит? У местных лопарей есть моторки? Есть, только это ничего не объясняет: их сюда не заманишь. Даже спиртом за буксировку к острову. Почему не мимо? Спросите и получите в ответ уверенное: "Мимо никак". Значит, так и будет, есть, значит, на острове что-то такое... Да уж не Беловодье ли это?!
Так судили-рядили на первом привале. Был и второй и третий: остров никак не хотел отпускать. А на первом пугнули козла, развели костёр, пошёл трёп... И тут зазвонил колокол...

см.ссылку!!!
см.ранние коментарии!

Надобно задним числом заметить, что за всё время сборов меня с новым моим наставником Николой и его внуком Влахом, детиной прямо из былин, не раз доставали, правда - по мелочам. И всё же чуялось: кому-то шибко не по нутру наше предприятие. Среди хлопот от этого ведения отмахивались, сваливая на спешку. Позади быстрые сборы и вокзал, где нас всё-таки достали всерьёз.
Не ошибся я в своём провиденье, и дело, по всему, выходило важное, коли ЭТИ решились на открытое нападение. А понесли урон: моральный и физический. Особо унизила Натка, достав одного алюминиевым веслом, отчего на вокзале был изрядный звон, из озорства усиленный мною, уже постигшим азы резонанса, до гула. Толпа, ничего не поняв и полагая шутку, веселилась, Натка повторила одному из недоумков с оттягом по хребту. Звон вышел совсем уж неприличный, а я, развеселясь, довёл его до трезвона, рассыпав дробью по перронам. В это же время Влах с Николой под шумок, короткими тычками в нервные узлы, вырубали и отводили в шоке к лавочкам нерадивых вояк, не успевших удрать. И тихонько рассаживали их в естественных позах. Народ этого как бы не видел и всё обошлось.
Но, доехав до Оленегорска, и ещё четыре часа покружив на автобусе среди заповеданных гор Ловозёрских тундр, о происшествии на вокзале и думать забыли. Как оказалось - зря. Впрочем, к Николе это, похоже, не относилось, но тогда я ещё плохо чувствовал своего нового Наставника и после Отче не очень его жаловал: только из неукоснительных правил Традиции. Так или иначе, к вечеру четвёртого дня малый собор вкушал от походной жизни и распевал гимны.

Напутствуя их в дальнюю дорогу, Старейшины поведали о пещерах и их назначении. Нам было дивно узнать, что отсюда, из пещер, а не из Твери, начал свой путь в Индию к братьям-ариям Афанасий Никитин, что имел и он урок Прави, исполнив его в точности. Традиция… А его, Афанасия Никитина, между прочим, в главную святыню Индии допустили – храм Парват! О том в храмовых книгах запись сохранилась. Вот так, господа! Стёжки, дорожки арийские…
Я как раз по одной из таких стёжек иду. То-то учёным мужам-нерусям беда, коли я, именно я, отыщу прародину всего человечества на русской земле. А ведь она была, сия земля, и звал её Соловейской землёй. Соловки, соль (знания!), соловей и Солнце – единого корня, как указывала Рось. И единый великий пранарод гипербореев с единым праязыком – арии. Если восстанет древняя культура здесь, на Руси, как восстала сама Русь, окончатся суждения об избранности и первоосновности. Один народ, одна вера и символы – Троица и Правь. Такое ведение лишает смысла идею сверхнации, а все религии расставляет по своим историческим местам. Отсюда интерес ко мне у евреев больной – основы подрываю: Тора, Аристотель, Дарвин, ледниковая и варяжская теории, коими учёные мужи века всему миру головы забивают. Я ещё схлестнусь с ними не раз: я им кровь попорчу, они мне карьеру попробуют, не понимая, убогие, что есть для меня воистину успех. А ведь прочесть фамилии тех «учёных», да в профиль на них повнимательнее глянуть, на крючки их – и призадумаешься…

В июле, на пятнадцатом году, накануне своего и дев арийского совершеннолетия, решил разобраться я практически со своими мирами – и горним и дольним. И испросился у Старейшин на то Лукоморье, что укрылось за Полярным кругом: в Ловозёрские тундры, где уже случилось моё первое погружение в древнее знание ариев.
Тогда я просто сбежал от Наставника. Теперь всё было одобрено Собором и по всем правилам Традиции.
Девочки, тотчас засобирались со мной, хоть маршрут своей строгостью к лёгкой прогулке располагал мало. Полторы тысячи вёрст за месяц, два волока, пятая категория. Один Сухой Йовас чего стоил – по три десятка жизней в год собирал. Но у них на всё находился готовый ответ: и плавать умеем не хуже тебя, и байдарку освоили - разберём и соберём! И за тобой везде хотим идти и непременно пойдём – как раньше всегда было, как ещё деды наши желали.
Короче, к вечеру третьего дня мы уже любовались полночным солнцем, висящим над горизонтом, а Никола обучал древнему гимну ариев, который сразу пошёл в распев. Да как чудно: последний стих тянули, пока не истекло дыхание. Не хотелось назад из такой выси. Лапушки всё чувствовали: вот оно, сакральное и неведомое вокруг, звенит в душе, а в мыслях творит лёгкое изумление.
Назавтра было преодаление-постижение Ловозера, на другом краю которого нас ждала красавица речка с загадочным именем Афанасия: то была моя первая с ней, берегиней, встреча. И ждал нас там первый урок Рода – Кириллов остров.

На отмели Незнаемого моря
Синдбад-скиталец подобрал бутылку,
Заклепанную
Соломоновой печатью,
И, вскрыв ее, внезапно впал во власть
В ней замкнутого яростного Джинна.
Освободить и разнуздать не трудно
Неведомые дремлющие воли:
Трудней заставить их себе повиноваться.

Максимилиан ВОЛОШИН, "Магия"

Я после той грозы и такого знания все законы разбирал строго: пока не отстрою константы в уравнении, сиречь граничные условия, – никакого волхвования. Так шару бильярдному я мог немыслимую дугу сотворить и в лузу с треском, бац! Только я этим мнимым умением пользоваться не желал. Мне бы до корней добраться, а? Мнимое... Это стало потом моим программным выражением поиска истинного:
– Пнуть шар в лузу, это что?! Это – мнимое. Вот коли гравитационную константу подправить, старому Исааку нос утереть, это, брат, о! – настоящее. Константа, сиречь постоянная – пуп земли, а мы её – по осям! А почему?! Есть одно постоянное в мирах, Он, Творец, познаваемый имманентно, а иное есть искушение, мнимое.
– Ну, может оно и так, может и мнимое… Слушай, – оппонент из начинающих кудесников начинает яриться, – что ты мне голову дуришь, шар-то, вон он – в лузе. Все так загонишь, вон того лысого без порток оставишь, что всех заманивает и общёлкивает: никто не поймёт, что и как.
– Лысого – это можно. Только лысый на работе. Залез в долги к уголовникам и если тысячу вечером не отдаст – ему конец. Без штанов, ишь ты, – я с любопытством смотрю на новичка, – я, что ли, жизнь его на паутинке подвесил, чтоб по той паутинке ножом воровским?!
А потом опять пытаю Отче в сомнении:
– Выходит, нельзя даже у лысого выиграть и раздать тем дурням, что на его уловку попались. То есть можно-то можно, но вот душе претит и, значит, уже нельзя.
– Опять тебя в вербальные дебри тянет: то тебе евреи мутят, то у тебя русские корни утратили. Решение вопроса лежит на другом уровне. И прекрати чад духовных смущать, пока сам, чуешь?! сам этого уровня не постигнешь. Нынче у тебя лицей и это урок Рода. А далее в Москву тебя решено отправить, там твой урок. Истинную столицу зрил не всякий Мастер, а ты – зрил. Но пока её заменяет Москва, там и твоё место. Ныне оттуда вся смута и ересь, угроза всему русскому. Учениц своих готовь и к посвящению в Мастера готовься. Про полёты забудь пока. А как все, с посохом – можешь. И ещё. Меня, сынок, на Алтай переводят, ты теперь знаешь, что там. И помни, я века тебя ждал, ты заглядывай к старику, сын мой. Ну, с Богом.

Чаще на небо гляди тёмной безоблачной ночью!
Звёздною пылью тогда густо покрыт небосвод.
В каждой пылинке громадный мир заключён.
Бесконечность стала наглядной...
Павел Флоренский, «Завещание»

Необходим был какой-то метод – это уже ясно. Должно существовать нечто такое, что я обязан знать прежде, чем продолжить опыты. Всё чаще и чаще я думал, что такой метод могут дать мне люди пещер, знающие древнюю Традицию. Почему они не помогают?! Я же вижу, чувствую, что они всё время не оставляют меня вниманием, всё время рядом. Моя мысль сосредоточена на этом. Вопрос Традиции и метода приобретает для меня первостепенное значение, хотя сама идея ещё не совсем ясна и связана со слишком многими фантазиями и очень сомнительными теориями. Но одно мне очевидно: в одиночку я не смогу сделать ничего. И вот я решаюсь отправиться сам на поиски этих людей, которые могли бы указать мне Путь. Именно в эту решительную минуту и явился невесть откуда и как всегда вовремя мой опекун с рождения волхв Сергий, тот самый старец с Алтая с филином. И сам сказал идти в пещеры.
Погружение в многомерность мира. То, что я узнал от волхва Сергия, потрясло меня. Выживают в некогда благостной, а теперь, из-за камушка с Ориона, суровой Арктиде наши предки,...и, едино, потомки. Трудно это промыслить, но на то волхв: и выслушает и растолкует. Где-то далече, на Тибет ушла в летаргию Вторая цивилизация, уступив пространство (но не время!) для будущей Третьей. Здесь же, внизу, Первая использовала тайну атома, и тонкие поля. Ведая, что через долгие тысячи лет её и будут звать Третьей. А потом её сынов, предтеч Венеции и Рима, Третьим Римом назовут, как в насмешку. Русь так назовут, государство древнего великого народа!
***
Люди явно очень древней культуры... Гостя встретили по-простому. Только за гостя меня считали вряд ли. Пришёл поучиться – славно! Хорошо, что освоил маленько волхвование, сами видели, как проламывался сквозь невежество и страх. Добре, поможем дальше идти. Привёл волхв Сергий, он многих здесь помнит: время тут по иному течёт. Провожая с новым знанием, здешние умельцы поднесли чудный меч. Три пластины равной длины: трапеция, прямая пластина и ещё одна, с середины сходящая на клин острия, а вместе – меч. Отдельно - мудрёная и точно по руке удобная рукоять. Всё легко собрать, просто двигая торцы смежных частей один вдоль другого. Щелчок, ещё, и уже не найти линий стыков. А разбирается всё поворотом кольца внизу рукояти. В разборе в замшевом чехле - в сапожок упрячется. Или меж лопаток на ремешке. Да-а!
Тяжко далась мне среди триг первая самостоятельная наука. Волхв исчез так же внезапно – как и не было! Постигая уровни астрала, я, помнится, крепил навыки, полученные в пещерах: контроль над телом и духом. Лечил раны, управлял болью, дышал кожей. Учился зрить темноту и ощущать пространство и время. Медитируя, прорастал корнями самопознания внутрь своей сущности, пробуя на вкус вечность и бессмертие, которые в прежних опытах только мстились. Обкатывал пути полевых структур или чертил огненные рунические письмена. Пришло понимание-озарение: все законы нашего мира – запреты. Из ничего получить что-то нельзя, превысить скорость света нельзя.
И тут, как откровение небес, ударила та сумасшедшая вечерняя гроза. Помню пьяный воздух, насыщенный электричеством, возбуждение предельное, на грани обморока, головоломный, совершенно иррациональный спуск по мокрой сланцевой осыпи кратера Райявр, безумная ознобная дрожь холода и экстаза. И бесконечное космическое одиночество наедине с тригами и небом. Наверно так чувствовали себя монахи Тибета. А потом багрянец заката, ночные звёзды, колющие зрачок! Великое таинство небес! О! Та гроза взорвала, разметала прежний мир запретов – можно, всё можно!

Тучи, как кулисы на спектакле,
В солнечной короне величавы.
Радуга у солнышка сквозь капли
Похищает каждый лучик славы.

Всех времён связующие нити
Звёзды, как кристаллики сапфира.
Ночь у них историю похитит
Через бездны чёрные эфира.

Все – игра таинственных небес,
Множество таящая чудес.
И, познав их прелесть, робкий стих
Чуть коснулся тайн и славы их.


Это было такое понимание, такое! Вселенная причастила своих тайн, но дальше – сам. Сам преодолел этот мир запретов и себя в нем – твори! И я торил свой путь, превращая уравнения состояния и законы сохранения в предикатные клаузы. Бедный квант! Не останавливайся – помрёшь. Или теперь вовсе нет?! Время хозяин всего, или послушный аршин в руках моих, которым я дела свои отныне мерить буду?! Не стихи – стихия: стоит преодолеть запрет, и физика превращается в магию! Умирал в Гиперборее за эту магию, за одну лишь улыбку тайны, поманившую даже удрать от Наставников лицея, но СВОЁ искать. И нашёл!
см.ранние коментарии!

Не успел я найти Учителя, каковым стал для меня Никола Русый, как явилось снова знакомое, острое, почти болезненное стремление именно сейчас, через сомнения наставника и непонятную осторожность волхва Сергия, попасть сюда, в колдовской край моих детских снов - Гиперборею. Говорю, почти болезненное и сам не верю: я в то время прошёл четвёртый уровень и эмоциями владел изрядно, но кто не испытывал на себе этой древней силы... Действительность превзошла всё мыслимое.
Противоречивые чувства испытывает всяк, возжелавший приобщиться тайн, экзотики места или эзотерики знания у входа через Мотка-губу, в таинственную сакральную часть Северной працивилизации - Сейдозеро. И не мудрено: такого загадочно-тревожного места не сыщешь более нигде. Там, дальше, за узенькой протокой прячется каньон шириной около 12 м и в пол версты высотой, о котором даже местные лопари только догадываются. Особый трепет охватывает любого, пожелавшего проверить тайное знание ариев. Даже трепет, охватывавший меня через годы в царской зале пирамиды Хуфу, не шёл ни в какое сравнение с тем, что испытал я здесь. Ни звука, ну просто оглушительная тишина вокруг. Только вёсла плещут и полоска неба вверху. Чёрного и в звёздах, колющих зрачок. Состояние полуобморочное.
Потом, за 12 заходов со мной там кто только не был - все поворачивали едва ли не на первой сотне метров. Но в том первом погружении накануне истинного восхождения откуда что бралось. Никола доверился мне и не пожалел, а ведь было, было от чего тревожиться ему, знавшему загодя всё, что мне предстояло. Верил...
Семья Рерихов описывает в дневнике за 22.08.18 г., как Святослав схватил там, прямо в лодке, истерику, которая длилась 3 дня, а Николай с Еленой впали в глубокую депрессию. Все, разумеется, повернули назад. "Нас здесь не пропустят," - таков был вердикт Елены и все с облегчением его восприняли...
И вот ты тут, всё это знаешь и ты - один. Слегка покалывает левый висок, да наплёскивают на сознание волны безразличия к всему происходящему вокруг. В панораме выхода из каньона прямо по курсу вляется Куйва: наскальное изображение старика около 100 метров с крестообразно раскинутыми руками. Та самая тень на скале великана, поражённого молнией. Как тень в Хиросиме. Если к нему подплыть хоть чуть поближе - он исчезнет, а так - в самый раз. И начинается долгая безмолвная беседа...
Сколько их было потом, таких бесед, пока приходили в себя на дальней излучине Мотки незадачливые мои спутники. Но тогда всё было впервые. И первое над чем я задумался и решил проверить опытным путём, это природу сознания здесь, в таинственном Космосе Гипербореи.
Сознание должно быть не только у тех, кого мы называем «существами», схожими с нами по функциям. Предметы и явления движения не могут не осознаваться сами по себе.
Вне общения «существ», позволяющего заключить о существовании сознания в другом, каждый считал бы сознательным только себя, а иных относил бы к «мертвой» природе. Это дурно пахнет: зоофобия или даже фашизм, а ведь я только задумался об одной из граней сознания.
Только существа, сознающие себя в трехмерном мире, нам интересны. Других нет: узнать о них невозможно. Все «существа», сознающие себя вне трехмерности, нам недоступны. Чувства не позволяют увидеть, ощутить "контакт" и его проявления видятся действиями мертвой и бессознательной природы.
Способность аналогии ограничена трёхмерностью, вне которой видишь невозможным логическое мышление. Кажется мертвым все, что живет и сознает себя по иному.
Но ничего мертвого в природе быть не может. Жизнь и сознание должны быть во всем. Жизнь и сознание составляют мир. Вот такими дихотомиями и изводил я себя, сводил себя с ума опытами в Гиперборее накануне погружения в мир пещер.
В тот первый раз погружения в Гиперборею, куда я просто удрал от Наставника, не предполагая даже, что меня могли в любую секунду вернуть, на Сейдозере и среди сакральных триг, я сразу погрузился в опыты, выводящие меня далеко за пределы возможного. Как передать охватившее меня чувство?!
Всё ожило - ничего мёртвого, ничего без души. Жизнь во всём: я «вижу» Бесконечность, ощущаю на вкус вечность и бессмертие. Затем всё исчезает. В памяти остаются крохи; смутные, невыразимые переживания; я и передать-то могу лишь малую толику происходящего со мною.
Невозможно контролировать, коогда «это» приходит; иногда возникает чувство ужаса, иногда же - слепящий свет озарения. Многое понятно, открываются новые дали, но длится всё это - мгновения, которые столь кратки, что нельзя даже быть уверенным: я нечто увидел. Свет озарения гаснет, прежде чем я успеваю осознать, что я видел.
Пробудить этот удивительный свет становится всё труднее. Кажется, что первый опыт уже дал мне всё, а остальное - повторение тех же явлений в сознании. Понимаю, что это не так, что всякий раз я приобретаю новое, но от этой мысли очень трудно избавиться. Она купирует ощущение беспомощности сознания, возникающее как при быстрой езде: на пролетающее мимо можно бросить беглый взгляд, но столь краткий, что не в состоянии успеть осознать увиденное.
Опыты лишь подчёркивают мою неспособность овладеть тайной. Мысль не может ухватить и передать то, что порой ясно понимается: она медленна здесь, чудовищно медленна и неповоротлива. Нет слов и сравнений, чтобы передать то, что я видел и сознавал в такие мгновения. Задержать их, удлинить, подчинить своей воле - вот чего я добиться не могу никак.
Не могу даже припомнить, а потом пересказать всего: оно исчезает, как исчезают сны. Быть может, и сами эти переживания - не более чем сон. При этой мысли невольно охватывает отчаяние! Истинное ведение где-то тут, рядом…
Во всех моих опытах в Гиперборее есть привкус реальности, который невозможно подделать; здесь ошибиться нельзя. Я прохожу сквозь сумерки сознания, замешанные на недоверии к происходящему со мной, сознания, то и дело выбивающего меня из привычного круга подконтрольных трансформ в мир анимаций потаённых смыслов, едва узнаваемых по прежним посещениям этого странного мира. Всё зыбко, наполнено мистического созерцания внутренних сущностей предметов и явлений, но я знаю, что все это есть, я в этом уже убедился. Единство существует. Я знаю, что оно упорядочено, бесконечно, обладает одушевленностью и сознанием. Но как связать эти навьи чары с явью, горнее с дольним?
Я инстинктом угадываю границу, за пределы которой выйти невозможно. Работа моей души снова стоит: я не могу заставить себя думать о безграничности познания, когда вижу уже его пределы. Старые методы не годятся, необходимы какие-то другие. Оказывается, что полагающие достичь тут чего-то своими способами, так же отчаянно слепы, как все те, кто вообще не подозревает о возможностях нового знания. Я – слепец…
И всё-таки я нахожу его после череды преодалений, обретя важное для себя понимание.

Безумный, с прозорливостью слепца
Я рвался к безднам звёздным, я желал
Отведать вкус начала всех начал;
Изведать смысл у самого Творца

В спиралях без начала и конца
Галактик свет я дерзко похищал
И буйный звёздный ветер укрощал
Под знаком Ориона и Тельца

Каких сокровищ c эдаким трудом?
Несчастный, что искал я в звёздной мгле?
Пылал, струился, покрывался льдом...

Я в травы пал, пылает лик стыдом
Смирив гордыню, я прильнул к Земле...
Здесь и начало, и мой звёздный дом.

Когда я блудным сыном вернулся из Гипербореи, точнее было и не передать тогдашних моих ощущений, а находил мой мятущийся дух успокоение в музыке, в гимнах, которые сам сочинял и разыгрывал я в одиночестве на природе, у Дона, чувствуя незримую опеку Хранителей. Им тоже было тревожно, но они знали, ведали: мне сейчас надо было разобраться в себе. А помогала мне музыка, природа и откровения "серебряных"...
см. ранние коментарии!

Пока я был на острове, многое понял и многому меня научили. Гвидон – стрельбе из лука и древнему искусству боя на мечах «семь направлений». Я видел в этом лишь забаву, но Рось поведала, что предстоит применять умение. И я взялся за дело всерьёз. Наина подарила серебряные скифские монеты, которые носила в виде ожерелья. Гнуть дубовый сук, оперивать камышинку или тростинку под стрелу, выцеливать на выдохе – этой премудрости обучил Гвидон. Я чеканил в кузне под его присмотром астры – метательные звёздочки. Ковал серебряные наконечники на стрелы для всего тёмного. Ставил кистевой бросок по месту, осевой, или плоский по подвижной цели: астры, ножа, иглы. Метали на звук, токи воздуха и изменение полевых структур. На ощущение… учинялись и схватки без оружия. Для своего возраста я был уже отменным бойцом. Поединки-уроки – самое точное название боевой практики меж мною и князем…
Марево летнего дня, шуршит песок под ногами. Шитые алым арийским крестом «свастика» полотняные рубахи уже темны от пота…
– В глаза, смотри в глаза, не отпускай взгляд, – Гвидон начинает двоиться, хотя смотрю ему в зрачки. Ловлю боковым зрением все движения и все же получаю «жало» в плечо.
– Винт с шагом влево, – выдыхает князь и от плеча хлещет «цеп».
– Ку-удда-а-а?!! Укло-о-н, «клю-у-ув» в хрип, – князь, не отпуская взгляда, давит на переносье. Кружится голова, слезятся глаза, – взгляд держи! – и снова «жало». Учён я, князенька, миг назад: вместо блока пробиваю навстречу в правый бок князя «ар» прогибом. И тут же через заднее сальто ухожу с линии атаки. Вроде достал, но это потом.
– «Лука», – и свистит в развороте от плеча по дуге кулак на жёстком локте, – круче! – локоть возвращается, его надо принять на и так ноющее от первого «жала» плечо, сразу винт влево, ещё один, и на исходную точку. Движение закончено. Плечо совсем онемело – это «жало» и последний блок. Из носу сочится кровь – ну и взгляд у князеньки. Что ещё? Всё, а князь-то правый бочок потирает: коварна боевая руна «ар». Достанет – денька два помнить будешь.
– То же и дох, – Гвидон рядом, глаза – мне в переносье: давит. Я давлю взглядом навстречу. Уступишь в поединке духа – мигом дожмёт физически. В кончики пальцев сочу «ежа», с выдохом секу в колено, ага! И тут же получаю в ответ «штопор».
– Вазу коли, – это князь включает подсознание. Рука «вспоминает», как колола вазу в актовом зале и с маху «крестит» со свистом разрубаемого перстами воздуха голубой смерчик. С выплеском доха.
– Выдох, где выдох?! – снова слева «штопор» и энергетический тычок в грудь. Дыхание сбито, я на хрипе (какой выдох!) снова «крещу». Рябь перед глазами уходит пульсацией в виски, перед глазами – довольное лицо Гвидона.
– «Жало» словил, дыхание не всегда,…но уже лучше. Сядь, – князь потирает бок, – расслабься, мантру споём, полечимся.
Дважды я заветными тропами уходил в мир, осваиваясь с новыми ощущениями, и оба раза напрягало меня чувство несвободы. Кто-то незримый придирчиво наблюдал за мной, зло отмечал успехи в метании астр и стрельбе из лука по корягам: у меня живое дерево и дичь целью не становились никогда. Я улавливал недобрые токи от старой ивы дальнего омута, а однажды под видом «дай гривенник» выдержал наскок трёх цыганят, явно выполнявших чужую волю. Будто некто оценивал мои возможности. Я тогда достал монету и, как бы в нечаянном волнении, уронил её в песок, наклонился, поднял…вместе с горстью песка, метко брошенного в глаза ближнему попрошайке. Сбив его с ног ударом «в поддых», ещё минуту-другую возился с двумя остальными, действуя в основном «по-уличному», кулаками и ногами. И остался доволен, что не раскрыл секреты схватки на уровне духа стихий, хотя нахватал синяков и царапин от юрких противников, один из которых пытался достать меня длинным шипом акации-глядичи, зажатым между пальцами ноги, а другой даже схватился за палку, выбивать которую пришлось приёмом «ногайка». После этого прогулки пришлось прекратить: князь похвалил, но решил разобраться сам. Я спорить не стал, но решил тоже во всём разобраться для себя. И разобрался: вечные Жиды мира никуда не делись. Из их Космоса Чёрные маги устроили им здесь выходы в мир. Как выходы с Буяна и иных мест Космоса ариев создали белые волхвы. И ребе был тут, на пересечении Космических интересов с ариями, где хазар использовали веками. На Дону…
см.ранние коментарии!

Дивиа за буяном кони паствити.
«Слово Даниила Заточника»

В то лето на Буяне собрался цвет того, что хлипкая на фантазии академическая братия из нерусей обозвала не русским же словом – фольклор. Попались бы этому фольклору в лесу или на болоте, а то и в другом каком заповеданном месте, враз бы вспомнили русские слова: леший, ведьма, русалка, бес. Девчата же, наконец, разгулялись. Запреты, пеленавшие в быту их парящие души, слетели прошлогодней русалочьей чешуёй. Они учились варить с Наиной зелья, в том числе приворотное, которое, нахалки, пытались испробовать на мне. Носились по заимкам легкоступом, пугая почтенных лешаков и берендеев. Обитатели Буяна обожали мою свиту, многое ей спускали, многому и учили.
А я в это время попробовал отводить глаза, но элементарно не хватало знаний. Искривить оптическую ось – вот где суть, но без знания… Кое-что всё же получалось: свой вес я на миг уже мог менять в разы. Случались и курьёзы. Получив новое знание, я пожелал одарить человечество тем, что тысячи лет служило ариям в пещерах. Гневный Отче клюкой вразумил: есть народ, а человечество – от лукавого: смотри, кому добро арийское суёшь. И назначил послушание: всё, что от царя Гороха некими «умниками» картавыми писано о перпетууме, перечесть со смыслом – отчего сие Богу не угодно.
Я урок начал споро: ясней ясного, кто вечностью манил – Ангел Тьмы! Вышло иначе: все эти камни философские и перпетуумы сродни ссудному проценту - сплошная халява, да и нация та же и в этом деле грешном увязла. Но от мира шекелем не откупишься, ему иной возврат нужен. Такой вот смысл вышел, и от Отче я настроился клюки эдак на три, теперь ужо за нацию зловредную. А Отче чётки свои подарил, да ещё хохотал гулко и заразительно – вот тебе и наука и урок. И велел искать Учителя.
Пока я сидел в послушании за манускриптами, девочки подались в амазонки. Мётлы, к коим более подходило понятие веники, они сменили на невесть откуда взявшихся здесь аргамаков. Верно, не обошлось без князя, но придумано было зело удачно. Застывшему в мшелых традициях обществу старшего и младшего братства кудесников и чародеев явно не хватало шарма. Хозяйки острова и жёны в разных иных жизнях Велеса-Дона-Гвидона-Асилы-Осириса: Ясуня – мать Роси, Азовушка, Вила Сида (Исида) она же Василиса Премудрая, Ася Звездинка, дочь Садко, вернувшая Велесу лик, когда он сжёг шкуру Сиды и стал Чудо-Юдом, и иные скромно являли свои достоинства, а девы не теряли времени даром. Вместе с князем носились они по острову, стреляли из лука, метали астры и набрасывали на сучья, или какого-нибудь зеваку аркан. Вскоре и я присоединился к ним, сразу отметив с удовольствием, как повзрослели и по-особому похорошели милые подруженьки.
Маленький отряд являл теперь силу. Обученные князем девы почти не уступали мне. Поединки, где на первый план выступало искусство владения телом и духом, не требовали особой физической силы. В чём и убедились «мажоры», устроившие после недели обучения в лицее раут на одной из дач. Вкусившие за лето «прелести» петтинга, они иначе теперь воспринимали красоту девочек и решили взять реванш за летнюю неудачу, как они теперь считали, у «крестьянок». Но девочки мигом расставили отношения по своим местам, сообразно полученному летом знанию. Я тем временем пытался расширить и углубить свои ментальные возможности. Но всё это было потом.

Вместе с подругами и Гвидоном, который был их наставником и в миру, я при удобном случае объезжал дозором плавни вокруг заповедной лунной тропы. Посланцы ребе, однако, исчезли. Как ни пытал Гвидон местную нежить, никто о них не слыхал, равно как и о таинственном ребе. На этот счёт у князя были свои соображения и план действия, которыми он, однако, с нами не поделился. А зря. У нас тоже был план, и исполнить его они решили в полнолуние – через день.
А в полнолуние мы уже крались за местным водяным Тишей к коряжистой, исковерканной временем и природой древней иве, той самой, откуда улавливал я недобрые токи. Всё сошлось именно здесь: драка с цыганами, нападение у заветной вешки, что была в двух шагах отсюда. Наконец, Тиша видел здесь в прошлое полнолуние всадников на низкорослых мохнатых лошадях. Не придал этому значения: мало ли разных гостей прибывает на остров. И только расспросы князя заставили вспомнить. А, главное, указать точно место их появления. Только здесь их можно было достать. Гвидон был в отлучке и Тишу встретил я. Теперь наша троица и Тиша осматривали подозрительное место и готовили засаду.
Встреча произошла в «дежурство» Натки и едва не закончилась плачевно. План был прост. Ната и Мила по очереди купались в заводи протоки, а я с Тишей и свободной от «процедур» подружкой укрывались в ветвях ивы – влезть на неё было сущий пустяк. Уже девчонки по разу искупались, уже полная луна зависла над протокой и протянула прямо к вёшке дорожку света, когда Ната напоследок полезла в воду – пора было на Буян. И в это время звякнула уздечка: трое выехали на край протоки как будто из ствола ивы. Ната конечно же их засекла и, как было оговорено, направилась к берегу.
Под острым углом к движению чужаков, шумно плещась и посторонних как бы не замечая. Почти выйдя из воды, она, вроде как случайно, оглянулась и, взвизгнув, бросилась к ближним камышам, в сторону от засады. Пока «случайно» раскрытые вои зрили эволюции Наты и соображали, что предпринять – вернуться или рвануть в камыши – над задним из них свистнул аркан. Придушенный всадник, не издав звука, завалился на спину и был немедленно оглушен, а Мила довершила дело, стянув арканом щиколотки и кисти пленника. Тихон меж тем, ухватив левой рукой узду в натяг, пальцами правой умело сжал ноздри, заставив лошадь пасть на задние ноги, и вдруг, кольнув шипом, пустил ошалевшее животное в галоп. Чуть не сбив передних всадников, она пронеслась мимо, отвлекая внимание от меня, нёсущего на плече полуживого и с кляпом во рту пленника прочь от ивы. Мила с прибежавшей по дуге Натой прикрывали отход, имея в каждой руке по астре и на двоих лук и дюжину стрел. Подошёл Тихон, и тут стало ясно – мы сами попали в ловушку…
Хитёр был ребе, да и урок извлёк из неудачного нападения на меня. Уж он-то сразу понял причину прошлой неудачи и крепко пожалел, что не уходили его слуги меня на восьмом годочке. Вырос в вере твёрдой и знание получил – теперь поздно. Ребе в вере был некрепок, как все неофиты, но Талмуд затвердил почище раввинов и пророчества Валаама и иных помнил. Почти два тысячелетия царит в мiре Спаситель и все годы ходит у Него в любимых детях народ русов. Господу своему молятся они кое-как, зовут Его Отцом и по-семейному втягивают в мирские заботы. Но веру берегут крепко – не в пример иудеям и иным христианам, ударившимся в ересь и реформы. Натащил сей народ целый сонм языческих богов, коим покланялся тоже по случаю. Бог Моисея давно бы испепелил и идолов и поклонников, а Он доволен тем, что Его Триединство и Благодать у них превыше всего. Царь язычников, сказано в Писании…
И теперь ребе как паук, соткавший искусную паутину, по паучьи потирал руки-лапки. Три дурака-наёмника были приманкой: наказание за прошлый промах. А вот десять искусных воинов, сидевших в камышах с утра, затягивали теперь паутину засады. Но и они знали не всё. Каждый имел стрелы с собственной меткой, но ребе запретил пускать их в Оленя: брать только живым. А если кто ослушается и при таком численном преимуществе ранит, а то и убьёт его, так этот человек, ай-я-яй! Он же трус, и его таки надо убивать, а выдаст его метка на стреле. Вот как держит ребе слово, данное князю, так?! Так, да не так.
Потому что в дупле старой ивы уже минуту, как затаился стрелок, у которого задание прямо обратное и по стреле с меткой каждого воина он имеет. А задание такое: стрелять мне в сердце стрелой того воина, что подальше будет, а потом его убить чужой стрелой. Вот, князь, скажет тогда ребе, утирая зелёную соплю рукавом и промокая искусную слезу, пущенную к случаю. Вот как неразумный твой любимец напал на многих воинов, а они защищались и знали: стрелять нельзя.
А этот паршивый трус стрелял и как попал, о, горе! как попал. Собаку надо было вязать и на княжий суд! Но Господь покарал его сам, стрелой вон того славного воина, который хотел спасти твоего любимца и не успел. Кто скажет против его, ребе, слова?! Убийца мертв, воин, убивший его, герой. Кто, скажите, будет спорить за героя?! Хитер был ребе…
Успел князь. Вихрем налетел с воинами на засадных. Узрев краем глаза движение в дупле, метнул туда астру, и ещё одну – для верности. И вывалился из дупла хазар с астрами в горле и переносье. Эх, спросить бы, что делал там и по чьему приказу, да уж поздно. Однако, разбирая колчаны его и пленённых воинов, увидал князь у воина из дупла стрелы с разными метками, понял задумку ребе, да не сказал никому, даже и мне: после уж посвятил. Пока пожурил только за самовольство.
А ребе, задыхаясь, семенил прочь на кривых ногах, подобрав полы халата, по своим чёрным тропам. Опять неудача. Ну, ничево-о-о…

Ничем не обделила меня судьба: у меня были друзья из тех, что на всю жизнь. Две чудные девочки из семей родовых казаков и юный казачок Юра – ученик мамы. Ната и Мила, казачки той особой красы, что создана для любви и царения, учились со мною с первого класса и были замечательными подругами. Мы вместе делали уроки, плавали через Дон в самом широком месте, а вечером целовались в кустах сирени. Испытывая волнение таинства, и ровно ничего от физиологии. Юра в этих забавах участия не принимал. На его совести были коньки, два велосипеда и обучение игре на гитаре. Я был самым младшим, но именно мне доверяли своих чад и здоровенный казачина Петро, и утончённые, с флёром восточного шарма, но истинно арийского корня, «предки» Натки. И, наконец, мать Юры, тихая тетя Вера, несущая крест матери-одиночки при муже, получившем десять лет за участие в Новочеркасском восстании. И именно я отвечал за все последствия общих фантазий. Ради верной свиты.
Ната с Милой теперь всегда были рядом, но их время ещё не пришло. Они, не задумываясь, перевелись за мной в лицей, понятия не имея, что будет тут, хотя и знали – медаль без проблем в прежней школе, не гарантировалась вовсе в лицее при университете, с повышенными требованиями к сложности в изучении математики и физики. И лишь несколько посвящённых в суть замысла знали, что в одном из классов вместе с «мажорами» из семей прокуроров и судей, завмагов и партийной элиты, а также профессуры и творческой интеллигенции, будут готовиться к будущему несколько ребят из семей учителей, врачей и признанных мастеров какого-либо дела. Ради них и создавался лицей как модное учебное заведение для элиты. Они то и были этой элитой – прошедшие отбор по критериям, о которых не имели понятия те, кто считали себя элитой и модный лицей пробивали. Ната и Мила ни о чём таком не знали, довольные, что прошли отбор и будут учиться сложной математике и физике с другом, влюбившим их не только в себя, но и в эти науки, научившим их познавать, а не узнавать, ведать, а не верить на слово. Верить на Слово нужно только Богу.
И пока Ната точёной фигуркой и огромными глазищами смущала «мажоров» на «нулевом» семестре в июне, а Мила ворожила чудной косой и томной грацией, я готовил их к иному. По рождению мы все были «октябрята» и до совершеннолетия, которое у ариев в пятнадцать, им ещё предстояло познать немало. Гвидон уже приглашал девочек на Буян: перед лицеем это было необходимо - пора и в Путь. До совершеннолетия, которое у ариев в пятнадцать, им предстояло познать немало. Трёп, который я ранее оплетал гентским кружевом ведомого, от которого сладко кружило голову милым ундинам, теперь всё чаще превращался в порхание эльфов мыслей среди арабесок потаённых смыслов. Обычный вечер, берег Дона…
– Дружочек, – Ната невидяще глядит перед собой, не замечая, что давно держит мою руку в своих тонких трепетных пальцах, – а ведь они знали, что умрут, а всё равно,… – я только что поведал из «Велесовой книги» как Кама и Ока любовь друг другу в дар принесли, – …розами, как стрелами. Да после такого, дружочек, даже смерть красна – после такого дара. Да-а-а…
– Дар, – Мила сидит у самой воды, охватив коленки и, склонив голову чуть набок, так, что коса русой змеёй уползает со спины в траву, вслушивается, – дар! Славно как выходит?! Мы слова баить стесняемся, а они вона как, целый мир. Ты скажи, это что, дар у тебя? – она всплеснула руками, – ты глянь, опять дар, с тобой скоро молиться на слово станешь. Отчего у тебя слово так красиво играет?!
Мила томно вздохнула, забросила косу за спину и…
– Отпусти ты наши души девичьи!
Куда томность девалась, чёртик из коробочки, в миг рядом со мной оказалась, глаза пылают, чисто ведьма. – О чём нам, умненьким, с женихами теперь гутарить?!
Она валит меня на спину, прижав к земле телом и уколов сосками крепких спеющих грудей.
– Скажи, беда ты наша!
И целует, ещё и ещё, – ах, как сладко!
А сверху уже навалилась, визжит, хохочет Натка.
– И я, и я хочу, зацелуем его до смерти.
Русалки, ведьмы; ах! какие ученицы растут!
– Нет ты скажи, долго нас мучить будешь?! …
Потом, притихшие, лежат рядом, глядят отрешённо в звёздное небо. А я спрятал в ладони их трепетные, тонкие пальчики и магией касаний ведаю, как они мне дороги.
***Интересно мне, и вам будет полезно последить, как меняется, насыщаясь и углубляясь понятийно, наш язык. Наташа изначально говорила чисто и правильно: школа питерского морского офицера и блокадницы, хоть их родители и были с Дона, куда они и вернулись из Порт-Артура, после выхода отца Наты в отставку. Люда, коренная станичница, мягко произносила «г» и пересыпала речь казачьими словечками. Я долго сохранял неистребимую мягкость южнорусского произношения. На этой основе образовался универсальный язык нашего общения с внешним миром. Плюс веденье и санскрит, дополненные языковыми уроками Баюна и средой Буяна. Мысль произнесённая у нас не становилась ложью. Для нас началом было слово – Логос. Это и помогло за год создать свой эгрегор без помощи Собора. Явление уникальное!

Кот Баюн после критики, надо заметить, весьма качественной, баловал фольклорными изысками со всего мира, попутно учил языкам: от древнейшего и до современных диалектов. Однако сейчас мне было не до баллад. Я постигал сказанное, копил вопросы. Помня слова Роси, был настороже: ждал. А они подстерегли меня в донских плавнях, выводящих протоками к лунной тропе – дороге на остров.
На Буян попасть они не могли: ни дороги, ни острова "не видели". Но меня проследили до того места, где я как бы растворялся в лунном свете. Я, однако, уловил сакки – дуновение смерти – и метнулся в камыши. Три стрелы свистнули над местом, где я только что стоял. До заветной вёшки было чуть, но там ждали. Я зажал в зубах две астры и, вынув из чехла лук, натянул резким движением тетиву и наложил стрелу. Застонал, направляя ладошкой звук в сторону, и замер.
КАМЫШИ

Полночной порою в болотной глуши
Чуть слышно, бесшумно, шуршат камыши.

О чем они шепчут? О чем говорят?
Зачем огоньки между ними горят?

Мелькают, мигают - и снова их нет.
И снова забрезжил блуждающий свет.

Полночной порой камыши шелестят.
В них жабы гнездятся, в них змеи свистят.

В болоте дрожит умирающий лик.
То месяц багровый печально поник.

И тиной запахло. И сырость ползет.
Трясина заманит, сожмет, засосет.

"Кого? Для чего? - камыши говорят,-
Зачем огоньки между нами горят?"

Но месяц печальный безмолвно поник.
Не знает. Склоняет все ниже свой лик.

И, вздох повторяя погибшей души,
Тоскливо, бесшумно, шуршат камыши.

Константин Бальмонт

Стоял я неподвижно и слушал свою смерть. Ночной бриз шелестел верхушками камыша и это мешало, но я чувствовал – они здесь, рядом. Кто, сколько? Воины, охотники? Сунул под язык кусочек сахара, дождался эффекта (обострения зрения), перешёл, как учил Баюн, на инфразрение. Внимательно оглядел противную часть протоки, откуда свистнули стрелы…и еле сдержал нервный смешок.
Три воина с арбалетами крались к тому месту, откуда был слышен «стон». Впрочем, веселья поубавилось, когда я засёк в лунном свете блик ночной оптики. Экипировка у этих наёмников – что надо. Это могло значить одно – меня хотели убить, а, значит, хотят и сейчас. Можно было всех оставить здесь, в плавнях, со стрелами в заднице и плече, но такая мысль мне претила. Начиналась игра, ход был за мной и я сделал ход, бесшумно (школа кота) зайдя им в спину. Маскироваться было просто, они тупо топтались в конце моего следа и галдели. Я прислушался и замер. Что-то с тюркскими корнями?! Речь была понятна – снова спасибо урокам кота:
– Я не мог промазать, вся жопа была как в тире.
– И всё-таки промазал, как и я, хоть я целил в руку – он лихо мечет звёздочки.
– Откуда знаешь?
– Ребе предупреждал.
– В спина бы не промазал, еле задержал рука.
– Помолчи, баран, лучше коней приведи. Ребе как велел? Живым брать!
– Ну, да, живой, – третий язык знает плохо, – а как бирош, када он как казол сигнул.
– А так бирош, – передразнил второй, очевидно старший, – ребе сказал, он умрёт – сам умрёшь. Такие диковины дал – всё видно как днём. Ждать будем, ребе сказал: где заходит – там и выходит.
Они направились в камыши, откуда вскоре послышалось конское ржание и звон уздечки.

Рось указала, где искать – Баюн тут был просто клад. Начали искать с Пятикнижия и сразу нашли нужное место. То было первое пророчество о пришествии Спасителя и сделано оно было волхвом ведической (!) Традиции, потомком ариев Валаамом. Вот почему Пятикнижие признают православные. Это – своё. Хоть и переврали суть, но – своё.
«Рождается Муж,… и воцарствует над всеми язычниками…» – пророчил Валаам в «Книге Чисел».
Это пророчество шло вразрез с делом Моисея. Трижды предал он веру: египтян (как жрец Осириса и Изиды), мадианитян (волхва арийской Традиции Иоафора, прятавшего его после убийства египтянина!), и иудейскую – саддукеев. Истребил ведение о Триединстве Бога, ведомое жрецам пирамид от атлантов, а мадиамским магам – от халдеев, принявших ведическую Традицию ариев через зороастризм. Основа основ, Тайна Бога о Троице, принесённая ариями в мир, есть во всех эзотерических учениях мира. Траян, Триглав, Тримурти… Инти, бог инков, был «Три-в-Одном».
Подняв восстание рабов и увёдя иудеев в пустыню на сорок лет создавать новую расу, веденье о Триедином Боге Моисей подменил учением о Боге Едином – Иегове. Так богоборческая раса сынов Израиля (дословно, боровшийся с Богом!) закрылась в иудаизме от древней Традиции всего мира. Мессию иудеи, убеждённые и единственные националисты, не желали признать оттого, что он был не из Иудеи родом, а язычником из Галилеи, знавшим Традицию Троицы. Отсюда путь в изгои расы, начавшей собственную историю борьбой Иакова с Богом и убийством людьми Моисея пророка Валаама, кто первым объявил пришествие Спасителя. Которого они тоже убили.
Уж не за то ли, что он увидел истинную сущность их «Б-га»? Огненный демон, являющийся из горящего куста и шествующий по пустыне огненным столбом при Исходе. А огонь и сера Содома и Гоморры! Так кого более напоминает Яхве?! Не зря Спаситель воскликнул в пустыне: «Изыди Сатана»! У мусульман тоже был подобный деятель, демон Иблис, и Мухаммед раскрыл его, но до полного изобличения одной из ипостасей Яхве-Сатаны, подобно Христу, подняться так и не сумел.
У нахального кота по поводу первенства Валаама немедленно возникло желание отличиться.
– Заратустра за тысячи лет до рождения Спасителя предсказывал его явление в трактате «О нашем Господе». «Слушайте, дети мои возлюбленные, вам открою тайну великого Царя, который придёт в мир в конце времён. Дева зачнёт и родит сына. И люди той страны будут бороться с Ним, чтобы Его уничтожить, но не удастся. Тогда Его схватят и пригвоздят к деревянному кресту».
Баюн победно огляделся.
– Что за манера, – бурчит Мерлин, – ведать ведомое. Заратустра вырос на Урале в Аркаиме и учился у ваших волхвов, а своё ученье создал, чтобы растворить мозаикой во всех религиях мира. Он Учение передал через халдейских жрецов, а те хеттам. Потом воины Кира Великого и навархи Македонского. Вон какие Ученики случились у ариев, а не только атланты беспутные.
Белый маг атлантов недолюбливает шибко, впрочем - не только их.
– Аристотель к чему Александра вёл? Уничтожить Веды в Индии и Персии. «Учёный мир» уверен – нет боле Авесты. Как же, сам Ученик Учителю доложил: сжёг де все шкуры бычьи с Авестой. А сам у ариев на Севере побывал и те шкуры – в подарок. У нас такие вот Ученики, а у сынов Израиля – хазары. Теперь охотятся за Олегом. Через него мнят до шкур добраться! И к иному знанию. Да не в пользу, а уничтожить! Жить оно им не даёт, мир под себя перекраивать, как когда-то Русь на лоскуты раскроили междоусобием. Знал Илларион, что в первой проповеди ведать.
На Буяне мне бережно помогли сделать первый шаг к посвящению в первую ступень. И опекали всяко. Кто дедовским оберёгом, кто, как Мерлин, творили белые заклинания. А то просто хранили сон или провожали в мир, отводя глаза тёмному и на равных обсуждая заветное. Такая магия знания была мне по душе. У тех вряд ли были такие друзья и наставники. Я, к тому же, этим летом перевёлся в лицей при физмате университета со специальной программой по физике и математике – ещё шаг к знанию.
И тут – «Суета вокруг канопе» Тригадских. Я пришёл в ярость от злой клеветы на друзей и учителей. Наина Киевна дала как-то полетать в ступе, кот Баюн поведал такие диковины! Бояновы гимны, Упанишады к «Бхагават-гите», китайская «Книга гор и морей», «Книга Велеса» – всего и не перечесть. И вдруг – старый склеротик?! Наконец, Мерлин! Белый друид, советник короля Артура, научивший меня простейшим заклинаниям, хранитель Жезла – и жалкий хвастун, невежа и враль!? Ну, держитесь!
Это было первое осознанное сражение за Правь, и я победил! Три года ни одна глава из «Понедельника…», кроме этой, не увидела свет. Они терялись в редакциях, забывались в транспорте, однажды неопрятная, прокуренная квартирка братьев выгорела до арматуры. Случались засоры и листы рукописи кисли в фекалиях, пока я не уступил, чтобы «байку для младших научных сотрудников», наконец, пристроили вместе с похождениями фашиста Умата в Антологии, где она совсем потерялась для серьёзного читателя ввиду слабости языка и заумности. То была месть, и за сию низкую страсть Наставником была наложена епитимья. Целый месяц ничего, кроме братьев не читать, а все претензии к их «творчеству» внятно изложить ему, Наставнику.
Это была епитимья, да-а! «Мастер и Маргарита» ходила в копиях – не печатали! А тут разгул галиматьи, поставленная на поток халтура – по опусу в год! От бодрого оптимизма стажёров, бедопытов и регрессоров несло мокрой плесенью ещё не написанной «Кривой судьбы», проблемы высасывались из пальца и ловко раздувались до галактического масштаба. А между строк гноилось презрение к народу, чья история дала сотни примеров подвижничества и спокойного героизма, которые питали и блеклую фантазию братьев. Но было там ещё кое-что, из-за чего, как подозревал я, устроили мне терапию сим поганым чтивом – следы присутствия тёмного режиссера пробной атаки на сакральное. Хотелось немедля освободиться от ядовитых испарений невидимой заразы. Я желал просветления, тихого восторга бытия, я внял мудрости наложенной епитимьи и с особым нетерпением ждал Великого поста. Взглянуть в глаза Спаса – очиститься.

см.ссылка!!!