Вознесенский Андрей

Исповедь

Ну что тебе надо еще от меня?
Чугунна ограда. Улыбка темна.
Я музыка горя, ты музыка лада,
ты яблоко ада, да не про меня!

На всех континентах твои имена
прославил. Такие отгрохал лампады!
Ты музыка счастья, я нота разлада.
Ну что тебе надо еще от меня?

Смеялась: "Ты ангел?" - я лгал, как змея.
Сказала: "Будь смел" - не вылазил из спален.
Сказала: "Будь первым" - я стал гениален,
ну что тебе надо еще от меня?

Исчерпана плата до смертного дня.
Последний горит под твоим снегопадом.
Был музыкой чуда, стал музыкой яда,
ну что тебе надо еще от меня?

Но и под лопатой спою, не виня:
"Пусть я удобренье для божьего сада,
ты - музыка чуда, но больше не надо!
Ты случай досады. Играй без меня".

И вздрогнули складни, как створки окна.
И вышла усталая и без наряда.
Сказала: "Люблю тебя. Больше нет сладу.
Ну что тебе надо еще от меня?"

Когда-то нахально написал на его ранние стихи рок-оперу "Дубовый лист виолончельный" для нашего студенческого ансамбля. Кое-что поём при встречах до сих пор. Но никогда уже Андрей Андреевич не скажет в своей мягкой манере: "А вот тут, тут вы не форсируете? Я тут крещендо услышал, а у меня его, по-моему, нет". Никогда...Кажется, к таким людям это не применимо, да так оно и есть. Беседую же я с Волошиным?! Просто время ещё не смирило меня с тем, что нет больше в нашем мире Андрея.

Бывают дни: я ненавижу
Свою отчизну - мать свою.
Бывают дни: ее нет ближе,
Всем существом ее пою.

Все, все в ней противоречиво,
Двулико, двоедушно в ней,
И дева, верящая в диво
Надземное,- всего земней.

Как снег - миндаль. Миндальны зимы.
Гармошка - и колокола.
Дни дымчаты. Прозрачны дымы.
И вороны,- и сокола.

Слом Иверской часовни. Китеж.
И ругань - мать, и ласка - мать...
А вы-то тщитесь, вы хотите
Ширококрайную объять!

Я - русский сам, и что я знаю?
Я падаю. Я в небо рвусь.
Я сам себя не понимаю,
А сам я - вылитая Русь!

Игорь СЕВЕРЯНИН

Вот таким его редко кто видел и знал. Клише салонного поэта преследовало его, а он писал про ананасы в шампанском и болел душой за Россию. Причём как болел, вы только вслушайтесь в надрывные нотки его голоса, плача и стенания о России: никакой показухи и красивостей - честно и внятно. Таков он, король формы, в которой не потерялось содержание.

Ломоносов, Михаил Васильевич - один из величайших русских поэтов и ученых (1711 - 1765). Это хорошо сознавали уже лучшие его современники. "Он наших стран Малгерб, он - Пиндару подобен!" - писали о его стихах даже его враги; "все научные мемуары Ломоносова - не только хороши, но даже превосходны", - говорит о его научных работах знаменитый Эйлер. Им, как и Державиным, зачитывались чуть не вплоть до самого Пушкина. "Уважаю в Ломоносове великого человека, но, конечно, не великого поэта", писал Пушкин; "между Петром I и Екатериною II он один является самобытным сподвижником просвещения. он создал первый университет; он, лучше сказать, сам был первым нашим университетом".
Читать далее>>
Нет смысла писать куценькую статейку про этого титана, здесь каждый что-то найдёт для себя. Анекдот в том, что как выдающегося учёного его знала уже вся Европа, а в России он в это время считался поэтом и более ничего. Но и тут он успел проявиться во всю мощь, а ямбы, которые он сохранил для российской поэзии и прославил - до сих пор обна из любимых форм русских поэтов.

Бог создал мир из ничего.
Учись, художник, у него,-
И если твой талант крупица,
Соделай с нею чудеса,
Взрасти безмерные леса
И сам, как сказочная птица,
Умчись высоко в небеса,
Где светит вольная зарница,
Где вечный облачный прибой
Бежит по бездне голубой.

Константин Бальмонт

Жемчужина небесной тишины,
Лампада снов, владычица зачатий,
Кристалл любви, алтарь ночных заклятий,
Царица вод, любовница волны.

С какой тоской из влажной глубины
К тебе растут сквозь мглу моих распятий,
К Диане бледной, к яростной Гекате
Змеиные, непрожитые сны.

И сладостен, и жутко-безотраден
Алмазный бред морщин твоих и впадин,
Твоих морей блестящая слюда —

Лик Ужаса в бесстрастности эфира,
Ты вопль тоски, застывший глыбой льда,
Ты жадный труп отвергнутого мира!

Максимилиан ВОЛОШИН, Lunaria

А вот пятнадцатый сонет-магистрал. Он является тематическим и композиционным ключом (основой) венка. Где он, как его сыскать в этом волшебном и сложнейшем творении?! Первая строчка каждого сонета Lunaria. Но сколько же граней Луны разом отразилось в нём: каждую из них разбирали мы тут то с восторгом, то в состоянии экстаза, то объятые первозданным ужасом. Заканчиваем мы перебирать этот непростой венок и каждый волен взять из творения киммерийского мага то, что ближе всего ему в Луне - жемчужине небесной тишины.

Коренной ростовчанин, проживший пол жизни в Москве, я всё чаще задумываюсь о возарате на малую родину, с которой никогда не терял связей. И тут коммерческая недвижимость в Ростове есть тот берег, к которому желательно прибиться. А когда я увидел кусочек левого берега Дона, сердце ёкнуло не на шутку. Я же там все места излазил пацаном (жил в Александровке) от начала у Зелёного острова и до Ворошиловского моста. Там сейчас маленькие Канары и Монте-Карло вместе, но раз есть кусочек бережка, почему бы умному человеку не поинтересоваться. Построю мотельчик, отлажу с помощью друзей взаимоотношения из нужных, да и засяду за свои книги. Идиллия...
Тем паче, что не надо будет торчать у ноутбука: сел на бережку с удочкой на бычка и плотвичку с телефоном Nokia N9 и набирай текст. Новости Nokia N9, например, меня просто вдохновили. Осталось с Сашей посоветоваться, а он - давний поклонник Nokia и от его бдительного глаза ничего не ускользнёт. Нет, в Ростов, в Ростов! А то, что у нас на Нижегородчине останется дом с пасекой и теплицами - Саша управится. Да и я могу и там книги писать: Болдино рядом, а запалу творческого на одну хоть "Болдинскую осень" хватит, пожалуй...

ПРИЗНАНИЕ
Зацелована, околдована,
С ветром в поле когда-то обвенчана,
Вся ты словно в оковы закована,
Драгоценная моя женщина!

Не веселая, не печальная,
Словно с темного неба сошедшая,
Ты и песнь моя обручальная,
И звезда моя сумашедшая.

Я склонюсь над твоими коленями,
Обниму их с неистовой силою,
И слезами и стихотвореньями
Обожгу тебя, горькую, милую.

Отвори мне лицо полуночное,
Дай войти в эти очи тяжелые,
В эти черные брови восточные,
В эти руки твои полуголые.

Что прибавится - не убавится,
Что не сбудется - позабудется...
Отчего же ты плачешь, красавица?
Или это мне только чудится?
1957

Николай ЗАБОЛОЦКИЙ












И снова дата: ещё не было даже московского кинофестиваля, а ходить разрешалось только "под ручку". И думать - так же... Это - "под ручку"?!
Я распевал этот шедевр в подлиннике студентом на совсем другую музыку. А потом явился в 1972 году в Москву Звездинский. Сначала с песней "Поручик Голицын", потом - новый "шедевр": все слова переделал! Он сейчас перед вами: сравните, абстрагируясь, с поэтическим подлинником.
Грустно, что приходится восстанавливать справедливость: песня хороша, но на уровень подлинника не тянет, хоть поёт Носков хорошо. Есть в ней какая-то неуловимая горчинка, а ведь чище в первозданном смысле этого слова, поэта, чем Заболоцкий, я лично не знаю. И обязательно не раз порадую ещё вас его удивительными творениями. А пока наслаждайтесь подлинным словом и попыткой создать Носковым вокруг него музыку и любовь...

Любить без слез, без сожаленья,
Любить, не веруя в возврат...
Чтоб было каждое мгновенье
Последним в жизни. Чтоб назад
Нас не влекло неудержимо,
Чтоб жизнь скользнула в кольцах дыма,
Прошла, развеялась... И пусть
Вечерне-радостная грусть
Обнимет нас своим запястьем.
Смотреть, как тают без следа
Остатки грез, и никогда
Не расставаться с грустным счастьем,
И, подойдя к концу пути,
Вздохнуть и радостно уйти.

Мвксимилиан ВОЛОШИН

Вот такая она, любовь отшельника. А вдуматься, вслушаться - феерия. Наверное, только под шум крымских волн Понта и рождаются подобные трепетные вещи: у Грина - "Алые паруса", у Волошина - вот это. За этой сдержанностью и грусной напевностью так и чувствуется светлая радость любви и обретения. Что же такое знали эти волшебники, что с ними так хорошо и светло. Жизнь...

Жемчужина небесной тишины
На звездном дне овьюженной лагуны!
В твоих лучах все лица бледно-юны,
В тебя цветы дурмана влюблены.

Тоской любви в сердцах повторены
Твоих лучей тоскующие струны,
И прежних лет волнующие луны
В узоры снов навеки вплетены...

Твой влажный свет и матовые тени,
Ложась на стены, на пол, на ступени,
Дают камням оттенок бирюзы.

Платана лист на них еще зубчатой
И тоньше прядь изогнутой лозы...
Лампада снов, владычица зачатий!

Максимилиан ВОЛОШИН

Я уже представил тут и с удовольствием прокоментировал "Венок сонетов" киммерийского мага, а также рассказал здесь причину столь пристального внимания моего к сонетной форме. "Венок..." известен многим, его именем даже называют схожие сонетные формы с другой размерностью. Но вот есть у него лунная серия "Lunaria", несколько сонетов из которой я тут приводил в лунных своих блужданиях. Магическим пентаклем погружает она душу в мир настолько иллюзорный, наполненный гипнозом звука и духовного жеста, что не скоро выбираешься из него к реалиям осмысления только что прожитого среди бликов и анимаций потаённых смыслов.
А и стоит ли выбираться, коли в магическом свете луны привиделись тебе мучительно-сладкие грёзы былых и будущих любовных томлений, без которых душа твоя - ледышка, которую луне не отогреть...

У нее глаза морского цвета,
И живет она как бы во сне.
От весны до окончанья лета
Дух ее в нездешней стороне.
Ждет она чего-то молчаливо,
Где сильней всего шумит прибой,
И в глазах глубоких в миг отлива
Холодеет сумрак голубой.
А когда высоко встанет буря,
Вся она застынет, внемля плеск,
И глядит как зверь, глаза прищуря,
И в глазах ее — зеленый блеск.
А когда настанет новолунье,
Вся изнемогая от тоски,
Бледная влюбленная колдунья
Расширяет черные зрачки.
И слова какого-то обета
Всё твердит, взволнованно дыша.
У нее глаза морского цвета,
У нее неверная душа.

Константин БАЛЬМОНТ

Кто хоть раз встетится среди дюн с такой вот душой, до конца дней своих не забудет этой встречи. Как не забудет и его генетическая память мест, где она произошла поколения назад. И если ваш, девы, избранник вдруг сядет среди ночи с невидящим взором на смятых простынях и выбросит призывно руки вперёд и вверх, знайте: он или дух его был там, среди предков. В Гиперборее...
Такова одна из тайн переселения душ

ЛЕБЕДЬ В ЗООПАРКЕ

Сквозь летние сумерки парка
По краю искусственных вод
Красавица, дева, дикарка —
Высокая лебедь плывет.

Плывет белоснежное диво,
Животное, полное грез,
Колебля на лоне залива
Лиловые тени берез.

Головка ее шелковиста,
И мантия снега белей,
И дивные два аметиста
Мерцают в глазницах у ней.

И светлое льется сиянье;
Над белым изгибом спины,
И вся она как изваянье
Приподнятой к небу волны.

Скрежещут над парком трамвая,
Скрипит под машинами мост,
Истошно кричат попугаи,
Поджав перламутровый хвост.

И звери сидят в отдаленье,
Приделаны к выступам нор,
И смотрят фигуры оленьи
На воду сквозь тонкий забор.

И вся мировая столица,
Весь город, сверкающий наш,
Над маленьким парком теснится,
Этаж громоздя на этаж.

И слышит, как в сказочном мире
У самого края стены
Крылатое диво на лире
Поет нам о счастье весны.

Николай ЗАБОЛОЦКИЙ

И как же вечер "серебряный" без Заболоцкого оканчивать? Я тихо люблю это его мечтательное чудо. По ассоциации, наверное... У нас в Зеленограде прямо возле дома было озерцо с домиком в центре, в котором жила вольно пара лебедей. Эти великолепные красавцы подплывали к детворе за булочкой, ловили на радость всем малька и иногда издавали трубный глас. В полукилометре у фонтана был бассейнчик, в котором плавали настоящие золотые рыбки, а идти от лебедей к рыбкам надо было через лесок, где обильно водились белки. Постучит ребёнок орешек об орешек и белка безбоязненно является за подарком. Какие дети могли быть в такой среде сосуществования с природой и её красивейшими представителями?
Сейчас мы перестроились... не хочу об этом: лес вокруг всё так же хорош, а остальное вернётся. Только не я...

* * *
В неверный час тебя я встретил,
И избежать тебя не мог —
Нас рок одним клеймом отметил,
Одной погибели обрек.
И, не противясь древней силе,
Что нас к одной тоске влекла,
Покорно обнажив тела,
Обряд любви мы совершили.
Не верил в чудо смерти жрец.
И жертва тайны не страшилась,
И в кровь вино не претворилось
Во тьме кощунственных сердец.

Максимилиан ВОЛОШИН

Знал Волошин, киммерийский маг, что любовь всегда жертва. Даже разделённая, до края полная счастья и радости, таит она в себе горечь разлуки. Но тот, кто понимает толк в божественной любви, всегда даёт больше, чем получает. Парадокс? Нисколько! Избыток любви двух счастливых ныне влюблённых проливается в мировые её божественные запасники светлейшей радостью, чтобы одарить и тех, кто в ней нуждается сейчас больше дыхания и жизни. Такова любовная жертва на алтарь этого божественного чувства, об этом здесь писал мудрый волхв любви.
Арии это знали и изложили в древнейшем из своих гимнов.

"Жертвою боги пожертвовали жертве, то были первые установления" Ригведа

Одна рука одержит удила
Двух скакунов. Одним браздам покорны,
Мы разожгли горящих грудей горны
И напрягли крылатые тела.
Два молнию похитивших орла,
Два ворона единой вещей Норны,
Чрез горный лед и пламенные терны
Мы рок несем единый, два посла.
Один взнуздал наездник-демон коней
И, веселясь неистовой погоней,
То на двоих стопами, прям, стоит, --
То, разъяря в нас пыл и ревность спора,
На одного насядет -- и язвит
Единая двоих и бесит шпора.

Вячеслав ИВАНОВ "Кормчие звезды" ("Любовь")

Продолжаем мы сумасшедший лёт по венку сонетов. Уже нёс нас в звёзжном вихре астральный верер, и бушующие грозовые зарницы бросали огненные высверки на наши возбуждённые бешеной гонкой лица. Приюта, приюта! Нет, вещие Норны у источника Урд, который обмывает один из корней Иггдрасиля, Мирового Дерева, уже определили нашу судьбу, как определяли они и судьбы богов. Вперёд!

Одной судьбы двужалая судьба
Над бездной бег расколотый стремила,
Пока двух дуг любовь не преломила
В скрещении лучистого угла.
И молнии доколь не родила
Тоска двух сил, - одну земля кормила,
Другую туч глухая мгла томила --
До ярых нег змеиного узла.
Чья власть, одна, слиянных нас надмила --
Двусветный дар струить, чтоб темь пила, --
Двух сплавленных чтоб света не затмила?
И чья рука волшебный луч жезла
Четой эхидн сплетенных окаймила?
И двух коней одержит удила?

Вячеслав ИВАНОВ "Кормчие звезды" ("Любовь")

Космист Иванов многообразен, тонок, непредсказуем в этом разнесённом на всю вселенную празднике чувств. Вот только мы блуждали тут в звёздных вихрях, сплавляя в космической любви целые Галактики, как он возвращает нас на грешную Землю. Но как возвращает?! Представьте набухшую влагой и энергией землю в предверие единения с энергией набрякших свинцом косматых туч, несущих в себе нерасплесканную энергию небес. Встреча близка, потому что у Иванова всё - МЫ.
И вот в эту предгрозовую томительную паузу врывается любовь. И снова сумасшедшая, вселенская, не обещающая ни снижения накала, ни передышки. Ещё! Ещё!! Ещё!!! И мы пьём эту дышащую молниями и грозовыми раскатами стихию, изредка омывая себя бурлящими потоками озона, о! Как очищает дух такая любовь, выжигая всё мелкое, наносное и делая человека бессмертным и богоподобным.

СЛАДОСТРАСТИЕ

Сонет

Манящий взор. Крутой изгиб бедра.
Волна волос. Раскинутые руки.
Я снова твой, как был твоим вчера.
Исполнен я ненасытимой муки.

Пусть нам несет полночная пора
Восторг любви, а не тоску разлуки.
Пусть слышатся немолчно до утра
Гортанные ликующие звуки.

Одной рукой сжимая грудь твою,
Другой тебе я шею обовью;
И с плачем, задыхаяся от счастья, -

Ко мне прильнешь ты, как к земле листок,
И задрожишь от головы до ног
В вакхическом бесстыдстве сладострастья.

Константин БАЛЬМОНТ

Смелость до безумия во всём - это Бальмонт. Я рассказывал вам, как он чуть не полез на арену только из-за того, что его спутали с известным торо в безвестной деревеньке. Но с крутой ареной! Или как в полуразбитой яхте на Ловозере, вылезший из под брезента, час назад полумёртвый, в окровавленной повязке, он выдал волнам и смерти своё бессмертное "Я вольный ветер, я вечно вею!". Романтический шрам от того безумия среди волн Гипербореи долго ещё порождал самые демонические слухи о дуэлях и корсарах и будоражил воображение слушательниц Смольного, как и его изумительные любовные откровения. Папеньки-цензоры, "спасая" невинность своих чад от неистового напора любви Бальмонта, терзают его книгу, а он не уступает и пишет "Волнообразно двигая спиной...", я её ещё выставлю. Вот вам пассаж Бальмонта в письме к Брюсову: "Спасите мою книгу. В ней, верно, вырежут много страниц". Не вырезали, не решились, магическая книга дошла до нас, читайте её волшебные страницы, а я обещаю ещё и ещё. Потому что это - любовь!

ХОТЬ РАЗ

Мы боимся - мы делим - дробим
Наш восторг пред возникшей картиной.
О, хоть раз я хочу быть любим
С беззаветностью - пусть хоть звериной!

Хоть звериной, когда неземной
На земле нам постичь невозможно.
Вот, ты чувствуешь? Сладко со мной?
Мы не бледно забылись, не ложно.

Утомившись, мы снова хотим,
Орихидейным подобные чашам.
Мы с тобою весь мир победим,
Он возникнет чарующе-нашим.

Ты качаешься в сердце моем,
Как на влаге - восторг отражений.
Мы с тобою весь мир закуем
Красотою змеиных движений!

Константин БАЛЬМОНТ

Платон в любовных отношениях делил влюблённых на две категории: гедоники и эротики. Те, что в любви ищут полного блаженства лишь для себя - безусловные гедоники. Находящие то же блаженство через доставление полного блаженства своей возлюбленной были эротиками и именно эту категорию любви он считал наиболее полноценной. Будто любовь бывает иной, но не будем спорить с мудрецом, грань тут эфемерно тонка да и иметь в виду я хотел бы именно любовь, а не её бессмысленные суррогаты вроде нынешнего секса, которого и в природе-то не существует: только в испорченных мозгах, где по Преображенскому - разруха.
В Бальмонте потрясает то, что для него любовь всегда - МЫ. Не только в смысле двое возлюбленных; эка невидаль, скажете вы, забыв про всякие любовные "треугольники" или такое извращение как "шведская семья"; бисексуалы и гомо тоже выпадут у вас из поля зрения; нет! После естественного арийского матриархата роль женщины тысячелетиями была чудовищна; у европейцев зависима или лицемерно (не берём исключение - титанов духа) ей преклонялись, унижая. Даже Пушкин не избежал этого, отводя женщине пассивную роль. Его Татьяна вовсе не пример действия, а романтический порыв деревенской дурёхи, а после это жертва предрассудка, хоть я её очень люблю.
И вдруг - Бальмонт! С какой широтой и шедростью души яростно призывает он женшину быть свободной в любви (не путать со свободной любовью), творить, быть равноправной, а то и главной доминантой затеянного им очередного вихря чувств и ощущений, ярости и нежности. Любви-и-и...

Мы - два в ночи летящих метеора,
Сев дальних солнц в глухую новь племен;
Мы - клич с горы двух веющих знамен.
Два трубача воинственного сбора.
И вам, волхвы всезвездного дозора, -
Два толмача неведомых имен
Того, чей путь, вняв медный гул времен,
Усладой роз устлать горит Аврора.
Нам Колокол Великий прозвучал
В отгулах сфер; и вихрь один помчал
Два знаменья свершительного чуда.
Так мы летим (из наших нимбов мгла
Пьет лала кровь и сладость изумруда) -
Одной судьбы двужалая стрела.

Вячеслав ИВАНОВ "Кормчие звезды" ("Любовь")

Не раз меня изумлял напор чувств в венках Иванова: ни единой паузы на осмысление, передышку чувств. На самой высокой ноте и нота эта Любовь! Во всех проявлениях: от гимнов и волхвования, до музыки сфер и судьбоносных знамений. Это потом откинешься ты в глубоком кресле или застанет тебя вспышка космической страсти средь луговых трав, в которые ты уронишь на руки пылающее лицо, потом будешь ты ещё и ещё переживать пережитое, добавляя своего в это звёздное блюдо. Но одно я знаю точно: даже истощённый и изнеможенный таким напором чувств, желать ты будешь одного - любви-и-и-и...

***
Мы с тобой сплетемся в забытьи:
Ты - среди подушек, на диване,
Я - прижав к тебе уста мои,
На коленях, в чувственном тумане.

Спущены тяжелые драпри,
Из угла нам светят канделябры,
Я увижу волны, блеск зари,
Рыб морских чуть дышащие жабры.

Белых ног, предавшихся мечтам,
Красоту и негу без предела,
Отданное стиснутым рукам,
Судорожно бьющееся тело.

Раковины мягкий мрак любя,
Дальних глаз твоих ища глазами,
Буду жечь, впивать, вбирать тебя
Жадными несытыми губами.

Солнце встанет, свет его умрет.
Что нам солнце - разума угрозы?
Тот, кто любит, влажный мед сберет
С венчика раскрытой - скрытой розы.

Константин БАЛЬМОНТ

Ну и как обычно, для сладких эротических снов или как руководство к действу - одна из "знойных" песен любви её герольда и хранителя. Сменив открытый стиль менестреля на вязь арабесков потаённых смыслов символиста, он остался верным себе в самом главном. Никаких недомолвок: любо-о-овь... Наслаждайтесь и добрых снов или нежно-яростной любви.

Себя покорно предавая сжечь,
Ты в скорбный дол сошла с высот слепою.
Нам темной было суждено судьбою
С тобою на престол мучений лечь.

Напрасно обоюдоострый меч,
Смиряя плоть, мы клали меж собою:
Вкусив от мук, пылали мы борьбою
И гасли мы, как пламя пчельных свеч...

Невольник жизни дольней — богомольно
Целую край одежд твоих. Мне больно
С тобой гореть, еще больней — уйти.

Не мне и не тебе елей разлуки
Излечит раны страстного пути:
Минутна боль — бессмертна жажда муки!

Максимилиан ВОЛОШИН, Selva Oscura

Ища успокоения душе и пищу уму, брожу я часами в лабиринтах самоцветных россыпей киммерийского мага. Пропуская одни темы, задумчиво останавливаясь у отливающей тусклым бликом скучной банальности. "Не может быть,"- говорю я себе, вглядываясь в ровную серость протекающего уныло мыслепотока. Замираю, уже заражённый желанием возразить, разгневаться на небрежение этого чародея своему гению. Черчу прутиком разума на песке пробуждающейся фантазии каких-то химер, как вдруг...бессмысленная вязь линий, штрихов и многоточий обретает природу нечаянной находки и вскрика, да вот же оно! Всё в миг оживает, наливается содержанием: какая серость, какая унылая монограмма скуки? Каждая, едва наметившаяся грань дразнит, поблёскивает зазывно, пока ещё скупо, так иди и бери! И в который раз изумляешься ты безмерной щедрости этого таланта...
Но есть у него тема, которую не могу я минуть никак, где бы не наткнулся на неё. Это любовь. С первой строки холодеют в предвкушении блаженства члены, а искусанные в страстном волнении губы не в силах повторить за ним ни шаманских заклинаний, ни гипнотического призыва идти на этот испепеляющай огонь до конца, до последнего вздоха усталости или смерти. Но тут мы ровня, тут всё - кристалл, ясность полная: любовь иной и не бывает, если ты прям и частен перед ней и собою. Зато какой восторг, какое упоение знакомым чувством, прожитым некогда и тобой и вернувшимся бережно к его светлой голограмме. Нельзя возвращаться к былым любимым: к чувству, подаренному некогда ими - можно...

Беру твою руку и долго смотрю на нее,
Ты в сладкой истоме глаза поднимаешь несмело:
Вот в этой руке - все твое бытие,
Я всю тебя чувствую - душу и тело.

Что надо еще? Возможно ль блаженнее быть?
Но ангел мятежный, весь буря и пламя,
Летящий над миром, чтоб смертною страстью губить,
Уж мчится над нами!

Иван БУНИН

Я уже писал тут, почему так дорог мне этот "серебряный" поэт. Но к этой феерии страсти отношусь я по особому. Есть у него чудные, нежнейшие, на грани касаний маленькие прозы в несколько десятков строк. Как я люблю тихую застенчивую и целомудренную страсть "Антоновских яблок", но вот уже "Натали" намекает: не всегда любовь для Бунина деревенская пастораль "Тихих аллей". И как подтверждение - этот вселенский взрыв страсти. Точно лёгкий выдох или шопот, чисто бунинское любовное кружево ничего не предвещает кроме блаженства и сладкого сопереживания. И вдруг - полное ошеломление. Только прочтите, прочтите последнюю строфу и прикройте глаза: по распрямившейся хлёстко спирали понесёт вас ваше воображение выплеснувшийся протуберанец чувства и только почти уже остановившееся в неземном восторге сердце вытолкнет на лицо жаркий румянец минуты назад пережитого блаженства, ещё одну грань любви...