РОССИЯ

Враждующих скорбный гений
Братским вяжет узлом,
И зло в тесноте сражений
Побеждается горшим злом.

Взвивается стяг победный...
Что в том, Россия, тебе?
Пребудь смиренной и бедной -
Верной своей судьбе.

Люблю тебя побежденной,
Поруганной и в пыли,
Таинственно осветленной
Всей красотой земли.

Люблю тебя в лике рабьем,
Когда в тишине полей
Причитаешь голосом бабьим
Над трупами сыновей.

Как сердце никнет и блещет,
Когда, связав по ногам,
Наотмашь хозяин хлещет
Тебя по кротким глазам.

Сильна ты нездешней мерой,
Нездешней страстью чиста,
Неутоленною верой
Твои запеклись уста.

Дай слов за тебя молиться,
Понять твое бытие,
Твоей тоске причаститься,
Сгореть во имя твое.

Максимилиан ВОЛОШИН

Ехал я в Нижний и думал: большинство просто не понимает размаха нынешней катастрофы. Потому что живёт не заработанной жизнью. Ездит в не своих машинах, живёт в не своих квартирах с не со своими жёнами. Деньги получает от подлецов, неизвестно где их взявших и потому планктону платящих неизвестно за что по тридцатке-полтинику легко и ни за что, пока вереран войны и труда трёхой обходится. Лишь бы платил, сцуко, а то всё ведь в кредит, как отдавать? И в Турцию съездить, и в клуб вместо консерватории, и гостей "приличных" принять, а не тех, с кем в лесок да к костерку с гитарой тянет.
Многие ли хоть понимают, что на всю страну РАБОТАЕТ миллионов 10, а остальные балду пинают? С чего же власти иной быть, если она желания БОЛЬШИНСТВА исполняет, а что это большинство её, власть, ещё и изволит ПРЕЗИРАТЬ, это уже на совести большинства. Нельзя презирать себе подобных, нельзя ВООБЩЕ никого презирать, надо любить и жалеть, любить и жалеть, любить и жалеть...
Для русской женщины, как и Руси, эти слова - синонимы, вот и пожалейте нас, прижмите к груди наши непутёвые головы, мы вам мир перевернём и бережно на место поставим. Для нас ЭТО и есть любовь...

ДОЖДЬ
В тумане облачных развалин
Встречая утренний рассвет,
Он был почти нематериален
И в формы жизни не одет.

Зародыш, выкормленный тучей,
Он волновался, он кипел,
И вдруг, веселый и могучий,
Ударил в струны и запел.

И засияла вся дубрава
Молниеносным блеском слез,
И листья каждого сустава
Зашевелились у берез.

Натянут тысячами нитей
Меж хмурым небом и землей,
Ворвался он в поток событий,
Повиснув книзу головой.

Он падал издали, с наклоном
В седые скопища дубрав.
И вся земля могучим лоном
Его пила, затрепетав.

Николай Заболоцкий. Меркнут знаки Зодиака.

Скверная погода последних дней лишний раз заставила вспомнить, что бывают и другие дожди: в радость и боль , тоску и грозовой восторг, эфемерные как морось или туман и буйные как тропический разгул. Но вот такие унылые, холодные, полумёртвые... Прогневили мы Господа: даже полная луна является изредка в набрякших разрывах туч, чтобы напомнить - такой же проклятой ночью полной луны Он лежал в пеленах, приваленный огромным каменным диском в пещере накануне Своего чудесного Воскресения. Так будет же оно и нам на пути к истине...
Тιξ αποκυλισει ημιν τον λιθν εκ τηξ … Кто откатит нам камень (Мк.16.3) От гроба? От истины…
Надо только камень отвалить, кто готов прикоснуться к Истине?!

* * *
Осыпаются астры в садах,
Стройный клен под окошком желтеет,
И холодный туман на полях
Целый день неподвижно белеет.
Ближний лес затихает, и в нем
Показалися всюду просветы,
И красив он в уборе своем,
Золотистой листвою одетый.
Но под этой сквозною листвой
В этих чащах не слышно ни звука...
Осень веет тоской,
Осень веет разлукой!

Поброди же в последние дни
По аллее, давно молчаливой,
И с любовью и с грустью взгляни
На знакомые нивы.
В тишине деревенских ночей
И в молчанье осенней полночи
Вспомни песни, что пел соловей,
Вспомни летние ночи
И подумай, что годы идут,
Что с весной, как минует ненастье,
Нам они не вернут
Обманувшего счастья...
1888

Иван БУНИН

Упоминал я в связи с Бальмонтом эту "незамысловатую", как я тогда тут выразился, вещицу. А позже рассказал о том, что это был именно первый мой опыт. Ну как же не познакомить с ним моих терпеливых читателей. Да ведь и перечесть-то не грех. Перечёл...
Господи, да где же увидел я тут простоту?! Любовь, да - есть тут любовь! Та, что знакома любому русскому человеку. Не к чему-то конкретному, а ко всему разом: такая уж необъятной широты космическая душа ему Богом отмерена! В ней от берёзки и маленькой дочки до Семи сестричек-Стожар всему места в душе хватит. И для этой вот пронзительной осенней песни, приглушённой, в лёгких пастельных тонах... и с неожиданной люмкой дрожью в голосе, место в уголке ну обязательно найдётся.
Вы спросите быть может, за что я так безоглядно Русь мою люблю? Да вот за это...
А песню эту безмерно красивую я тогда же на музыку переложил и "Осенней" назвал, нимало не смущаясь, что у Пушкина с Чайковским уже есть такая. Теперь вот и у меня с Буниным есть, душа просит...

Я только что прошёл одно из первых испытаний духа и вторая часть венка осмысливалась мной с позиции вновь полученного духовного опыта. Я и сам тогда осмелился написать сонет, а раньше и коротенькие ямбы, но разве обо мне речь?! Читаем 2-й сонет венка.

Закрыт нам путь проверенных орбит,
Нарушен лад молитвенного строя...
Земным богам земные храмы строя,
Нас жрец земли земле не причастит.

Безумьем снов скитальный дух повит.
Как пчелы мы, отставшие от роя!..
Мы беглецы, и сзади наша Троя,
И зарево наш парус багрянит.

Дыханьем бурь таинственно влекомы,
По свиткам троп, по росстаням дорог
Стремимся мы. Суров наш путь и строг.

И пусть кругом грохочут глухо громы,
Пусть веет вихрь сомнений и обид, —
Явь наших снов земля не истребит!

Максимилиан ВОЛОШИН, "Венок сонетов"

Каждое звено этого уникального творения киммерийского отшельника требует отдельного осмысления. Да вот вечная погруженность в тему любви земной на космический масштаб сонетов не может настроить никак. В вечерние часы любовь и её прекрасные служительницы ждут отзвука в душе, а не феерической панорамы мира запредельного. А поскольку любовь в этом сонете только предвидится после побед на суровом пути, мы с вами сегодня просто наслажданмся "серебряными". Ведь это чудо даже в ряду провидческих всплесков волошинского гения отличается просто филигранной отточенностью слова и смысла, чем монументальный певец арийского Космоса далеко не всегда себя озадачивал, полагая, что арийскую многомерность можно и должно домысливать. И я часто соглашался с ним.
Но вот тут - что сказано, то - сказано!

Маг шалит на русском поле

После пьяного шалфея,
После звёздного пути
Порешили маг и фея
По полям родным пройти

Ну, пройти ли, не пройти ли
Иль порхнуть на ветерке
Легкоступом, но решили
Сбегать при луне к реке.

Да, Луна! а как без Феба
Лунным детям синевы?!
Звездопад, знаменья неба
И седой ковёр травы

Пили росы, точно сому,
Прямо в зеркало реки
С визгом, уханьем, как в омут
И свободны, и легки!

А от речки - в рожь высоку
Глядь! Цветочков синева
Васильки... попили соку
Закружилась голова

Маг смутился, в нем проснулся
Светлый зов любви-тоски
И устами маг коснулся
Нежной феиной щеки

Ну а фея, что же фея?
Встала нежна и легка
Вся трепещет, и алея,
Разгорелась вся щека

Маг её берёт за плечи
Миг, и сблизились уста
Ветерок и чудный вечер
В поле тишь и красота

Неизбежность поцелуя
Ну, скорее...Эх, беда:
Суслик вдруг чихнул, полюя
Иипугал влюблённых...Н-да...

Но они-то - рассмеялись
Суслик, дождь - всё в радость им
Взявшись за руки, помчались
По владениям своим.

И, невинны в лунном свете,
Ведь любовь-то сберегли
Пляшут, счастливы как дети
Дети матушки-Земли

О, женщина, дитя, привыкшее играть
И взором нежных глаз, и лаской поцелуя,
Я должен бы тебя всем сердцем презирать,
А я тебя люблю, волнуясь и тоскуя!
Люблю и рвусь к тебе, прощаю и люблю,
Живу одной тобой в моих терзаньях страстных,
Для прихоти твоей я душу погублю,
Все, все возьми себе - за взгляд очей прекрасных,
За слово лживое, что истины нежней,
За сладкую тоску восторженных мучений!
Ты, море странных снов, и звуков, и огней!
Ты, друг и вечный враг! Злой дух и добрый гений!

Константин БАЛЬМОНТ

Как будто для сегодняшнего дня писаны эти слова. Сколько мужчин на разные лады повторят их на протяжении целого дня, а счастливчики - и ночи! Нет тут никакой диковинки, не спряталось и судьбоносное откровение: потому так прелестны эти маленькие открытия, ежедневно радующие нас в наших любимых.
Потому так прелестны наши женщины, когда сумеем мы посмотреть на них таким вот взглядом и вспыхнет новая любовь, как самая первая, будто в запасе у нас - вечность. А она и есть эта вечность, коли умеешь любить...

ОСЕНЬ

Поспевает брусника,
Стали дни холоднее,
И от птичьего крика
В сердце стало грустнее.

Стаи птиц улетают
Прочь, за синее море.
Все деревья блистают
В разноцветном уборе.

Солнце реже смеется,
Нет в цветах благовонья.
Скоро Осень проснется
И заплачет спросонья.

Константин БАЛЬМОНТ

Вот и вернулась к нам осень... Обычно грустью напоены её ароматы и краски, тонкой хрустальной грустью, как звон первой сосульки поутру или неизбежный тоскливый крик журавлей, хрестоматийным клином уводящих твой взор вместе с ними за чистый и прозрачный горизонт. Пролетят бывало, а ты долго ещё стоишь в задумчивости, плохо понимая, что с тобой происходит. Память, грусть...
Вот как хотите, а мне сейчас радоваться хочется. Почему, что такое?! Несколько коротеньких строчек, а сколько смыслов, образов, любви. И всё живое, плачет и смеётся, дишит и дарит, как и сам поэт. В том и парадокс Бальмонта: тебя тебе дарить!

К тебе растут сквозь мглу моих распятий
Цветы глубин. Ты затеплила страсть
В божнице тел. Дух отдала во власть
Безумью плоти. Круг сестер и братии

Разъяла в станы двух враждебных ратей.
Даров твоих приемлет каждый часть...
О, дай и мне к ногам твоим припасть!
Чем дух сильней, тем глубже боль и сжатей..

Вот из-за скал кривится лунный рог,
Спускаясь вниз, алея, багровея...
Двурогая! Трехликая! Афея!

С кладбищ земли, с распутий трех дорог
Дым черных жертв восходит на закате —
К Диане бледной, к яростной Гекате!

Максимилиан ВОЛОШИН

И снова Lunaria. Не стал я ждать лунного рога, полнолуние царит: стоит ослабить внимание в реальности и наступает некая иррациональность восприятия окружающего, всё двоится в смыслах и событиях. Как будто не тебя мучает истома невыносимого любовного одиночества, не привносящая, однако, в блуждания твоей воспалённой любовной лихорадкой мысли ни тоски, ни негатива: с Волошиным ты чудесно проживаешь им придуманные страсти, а потом вдруг мерцающее серебро, пробивающееся насточивыми потоками сквозь шторы уводит тебя к твоим лунным ночам, некогда прожитым в таком же чувственном угаре, о котором утром напоминают лишь распухшие искусанные губы, да вселенская опустошённость бренного тела, готового вновь наполниться жизненными соками...до новой лунной ночи...

Мне было тяжко все эти дни боя со злом и обстоятельствами: если бы не верные друзья... И ещё: среди внезапных воспоминаний о прошлом лете, омывших благотворной волной мою растрёпанную беспокойную душу, совершенно отчётливо вспомнился мне тот последний страдный день и вечер в поле. Тогда радостно подвели мы последним бункером золотистого хлеба и последней бороздой славные дела нынешней страды. Много было положено знания, труда и мысли, самоотвержения и такой же, как сейчас, отчаянной борьбы с обстоятельствами и скверными людьми. Кто не помнит засуху и дикое поведение власти: всё ею делалось на погибель Руси, ан нет! Снова посмеялась она колосом золотым и народом русским, чудным и неповторимым, над этим глупым чиновным миром, жалко хлопочущим в "кризисе" над неправедной копеечкой, подачкой еврея-ростовщика. Настоящая жизнь, настоящее русское будущее зарождалось здесь, среди духмяных трав и ковылей с тимофеевкой и полынью, поднятых мощным плугом Микулы Селяниновича.
Грустным было поначалу расставание, а потом пришёл и заполнил душу восторг, забурлила в крови радость, будто добрый глоток вина окружного из братины осадил. То и была братская брань с дружиной добрых седых мужей, мудрых старцев-ветеранов, кряжистых отцов семейств и молоди, позабывшей, глядя на них, разом все свои юные глупости: такова сила доброго примера!
А радость, вот эта бурная радость, которую живительным глотком вкусил, родилась от точного знания: я встречусь с тобой земля, которую я всегда так любил, хоть и узнал об этом совсем недавно.

В ночной степи, подёрнутой туманом,
Пустой как мать, явившая дитя
На свет; и полной жизнью новой;
Я в сжатых нивах в тьме блуждаю пьяно

Последнею полоскою багряной
Любуюсь; свод небесный очертя
Короной; бриллиантами вплетя
Рой звезд в неё; величьем воссияной

Над Русью, миром, сжатой полосой
Такой святой, немыслимой красой.
Где взять мне, Русь, молитв и нежных слов

И в ночи звездной их поведать Богу
Как светлый дар любви твоих сынов!…
В пруду мерцает лунная дорога

* * *
Бледнеет ночь... Туманов пелена
В лощинах и лугах становится белее,
Звучнее лес, безжизненней луна
И серебро росы на стеклах холоднее.

Еще усадьба спит... В саду еще темно,
Недвижим тополь матово-зеленый,
И воздух слышен мне в открытое окно,
Весенним ароматом напоенный...

Уж близок день, прошел короткий сон -
И, в доме тишине не нарушая,
Неслышно выхожу из двери на балкон
И тихо светлого восхода ожидаю...

Иван БУНИН

Бунина я начал читать раньше всех. Обязателен такой период у любого думающего мальчика-юноши, когда магнетически тянуло к Мопассану и Золя, Апулею и Декамерону. Запретное..., а почему?
Мама, увидев у меня как-то "Пышку" улыбнулась понимающе: "У нас в России любой студент прошлого века, пробовавший писать на темы любви прозу - уже Мопассан. А лучший среди них Бунин, хоть начинал он как блестящий поэт "серебряного века". Да так им и остался в своей дивной прозе в несколько десятков строк". Я уже к тому времени случайно наткнулся на "Натали" и "Легкое дыхание", моё воображение блуждало по "Тёмным аллеям", но стихи...я не слыхал и не читал его, я просто не знал, что у Бунина есть стихи!
Первым опытом были "Осыпаются астры в садах..." - ни слова о любви,... но именно про любовь, так они были напоены ароматом свежей юношеской души с её трепетным ожиданием...чего? не знаю...славного, светлого,...а это всё в любви всегда в избытке...пожелай только.
"Зачем и о чём говорить..." , ну прямо лермонтовское "У врат обители святой", только мягче...тона пастели и чувства приглушены: грусть утешает горечь. А потом пришла ниоткуда эта воистину "серебряная" песня, вы только вслушайтесь. Я ринулся искать в двенадцать лет этих чудо-"серебрянных", наткнулся на Бальмонта... и пропал. В четырнадцать я вновь вернулся к Бунину и не расстаюсь с ним целую жизнь.
Бальмонта я люблю больше всех "серебряных", а их троицу с гигантом Волошиным и волшебником смыслов Брюсовым просто не мыслю вне своего богомировоззрения - так они ясно описали почти всё самое дорогое моего сердца. Но при том всегда помню: "серебряных" мне открыл Бунин этим вот серебром мерцающего росой и чистотой истинно русского утра.

БЕЛЫЙ ПОЖАР

Я стою на прибрежье, в пожаре прибоя,
И волна, проблистав белизной в вышине,
Точно конь, распаленный от бега и боя,
В напряженье предсмертном домчалась ко мне.

И за нею другие, как белые кони,
Разметав свои гривы, несутся, бегут,
Замирают от ужаса дикой погони,
И себя торопливостью жадною жгут.

Опрокинулись, вспыхнули, вправо и влево,-
И, пред смертью вздохнув и блеснувши полней,
На песке умирают в дрожании гнева
Языки обессиленных белых огней.

Константин БАЛЬМОНТ

Даже сквозь измождение души или восторг обретения чуда, как сегодня со звёздами, проглядывает мне нынче живительный призыв любви. Вот Бальмонт безумно любит море и это чувствуешь сразу. Я люблю его и это тоже трудно не увидеть. Блуждаешь мыслями далёко от томика, зажатого в руке, грезишь..
А потом оглянешься невзначай вокруг себя и среди вот этих арабесок потаённых смыслов и гентских кружев из лунного света пополам с тягучим желанием раствориться то ли в этом магическом серебре, то ли во внезапно охватившей неге предчувствия счастья, по участившейся пульсации внутренней струночки и сбитому внезапным волнением узору дыхания понимаешь - грядет любовь...

* * *
Здесь был священный лес. Божественный гонец
Ногой крылатою касался сих прогалин.
На месте городов ни камней, ни развалин.
По склонам бронзовым ползут стада овец.

Безлесны скаты гор. Зубчатый их венец
В зеленых сумерках таинственно печален.
Чьей древнею тоской мой вещий дух ужален?
Кто знает путь богов — начало и конец?

Размытых осыпей, как прежде, звонки щебни,
И море древнее, вздымая тяжко гребни,
Кипит по отмелям гудящих берегов.

И ночи звездные в слезах проходят мимо,
И лики темные отвергнутых богов
Глядят и требуют, зовут... неотвратимо.

Максимилиан ВОЛОШИН.


А вот и моя вечерняя дань и вечная благодарность "серебряным" и Волошину. Многомерность Волошина восхищает меня до сих пор. Возьмите любую его вещь... Вот, даже слово тускнеет и становится плоским, когда пытаешься приладить его к явлению. Многомерному явлению волошинского таланта слово "вещь" предстоит как осколочек, пытающийся своим высверком передать величие солнца.
Здесь и призыв и вызов сливаются и поддразнивают друг друга в высоких сполохах неземных страстей. Призыв любить! И вызов: а способен ли? есть ли в тебе этот талант?! Любить...
А если это произошло в Гиперборее, среди скал, на берегу тех самых древних богов, что выходили сюда из священных рощ? Отвергал ли ты их в тот миг, как вещает, вопрошает Волошин?... Разумеется, нет... Ты и сам был в тот миг богом... Равный среди равных и уравняла вас Любовь...
см.ранние коментарии!

И кажется в мире, как прежде, есть страны,
Куда не ступала людская нога,
Где в солнечных рощах живут великаны
И светят в прозрачной воде жемчуга.

И карлики с птицами спорят за гнёзда,
И нежен у девушек профиль лица...
Как будто не все пересчитаны звёзды,
Как будто наш мир не открыт до конца!

Николай Гумилёв.

Философы и историки, изучавшие и ныне изучающие древние мифы, привычно употребляют прошедшее время - жили... Гумилев же полагает - живут. Кому верить? Давайте, мне! А что вы так вздрогнули? Места, куда до сих пор не ступала нога, есть и сейчас. Я даже на Тропах встречал места, по которым люди не ходили годами. А те, что ходили... Ну, уж чем угодно, но хождением это назвать нельзя. И мне предстояло осваивать этот способ передвижения, но тогда я об этом ещё не знал, жадно впитывая, как губка, иную информацию. С которой предстояло теперь жить долгие годы с надеждой хоть как-то использовать её после возвращения оттуда...

В каждой частичке своего венка мастер не забывал о том, для кого создавался этот мир: о человеке.

Наш горький дух... (И память нас томит...)
Наш горький дух пророс из тьмы, как травы,
В нем навий яд, могильные отравы.
В нем время спит, как в недрах пирамид.

Но ни порфир, ни мрамор, ни гранит
Не создадут незыблемей оправы
Для роковой, пролитой в вечность лавы,
Что в нас свой ток невидимо струит.

Гробницы Солнц! Миров погибших Урна!
И труп Луны, и мертвый лик Сатурна —
Запомнит мозг и сердце затаит:

В крушеньях звезд рождалась мысль и крепла,
Но дух устал от свеянного пепла, —
В нас тлеет боль внежизненных обид!

Максимилиан ВОЛОШИН, "Венок сонетов"

Человек - мельчейшая частичка вселенной и он же - весь мир. И мир этот без него, человека, невозможен: без нас - невозможен! Как всегда Волошин раскрывает нам нас в главном, без чего мы становимся скучной частностью, читающей его скучные частности.
"В нем время спит, как в недрах пирамид". Да, время спит в пирамидах, потому что там - вечность. И в тебе, пришедшем туда силою мятежного твоего духа, спит оно, потому что пришёл ты - до срока. Прорасти сквозь ядовитое инферно смерти прошлых жизней, освободившись от навьих пут пробуждением в себе эманаций совершенного - и снова в вечность? Не-ет, лава времени, пролитая в вечность, пролита и тобой и для тебя.
Мы просеиваем сквозь призму каждый лучик солнечной славы, но для чего? Чтобы стать гробницей этой славы?! Мы похищаем у звёзд их историю через чёрные бездны ночи, чтобы стать урной некогда в очередной раз погибшего Мира?! Не-ет, чтобы этот мир в себе воскресив, воскреснуть вместе с ним!
Пронизанные пространством и сами пронизывающие его силой своей мысли, мы скорбим о пепле его внеземных потерь, но очень по земному. Потому что мы - люди!

БЕЛЫЕ КЛАВИШИ

Белые клавиши в сердце моем
Робко стонали под грубыми пальцами,
Думы скитались в просторе пустом,
Память безмолвно раскрыла альбом,
Тяжкий альбом, где вседневно страдальцами
Пишутся строфы о счастье былом...

Смеха я жаждал, хотя б и притворного,
Дерзкого смеха и пьяных речей.
В жалких восторгах бесстыдных ночей
Отблески есть животворных лучей,
Светит любовь и в позоре позорного.

В темную залу вхожу, одинок,
Путник безвременный, гость неожиданный.
Лица еще не расселись в кружок...
Вид необычный и призрак невиданный:
Слабым корсетом не стянут испорченный стан,
Косы упали свободно, лицо без румян.

"Девочка, знаешь, мне тяжко, мне как-то рыдается,
Сядь близ меня, потолкуем с тобой, как друзья..."
Взоры ее поднялись, удивленье тая.
Что-то в душе просыпается,
Что-то и ей вспоминается...
Это - ты! Это - я!

Белые клавиши в сердце моем
Стонут и плачут, живут под ударами,
Думы встают и кричат о былом,
Память дрожит, уронивши альбом,
Тяжкий альбом, переполненный старыми
Снами, мечтами о счастье святом!

Плачь! я не вынесу смеха притворного!
Плачь! я не вынесу дерзких речей!
Здесь ли, во мраке бесстыдных ночей,
Должен я встретить один из лучей
Лучшего прошлого, дня благотворного!

Робко, как вор, выхожу, одинок,
Путник безвременный, гость убегающий.
С ласковой лаской скользит ветерок,
Месяц выходит с улыбкой мигающей.
Город шумит, и мой дом недалек...
Блекни в сознаньи, последний венок!
Что мне до жизни чужой и страдающей!

Валерий БРЮСОВ

Многим, наверное, приходилось касаться "чужих" клавишь. Я не имею в виду фортепиано: это само собой. Во дворце культуры, на студенческой сцене, у друзей и знакомых. И сейчас фортепиано в доме - редкость. А в наши скромные времена безумная редкость, к которой мы припадали, едва переступив порог школьных или институтских друзей. Я сносно играл уже в 10 лет: общее фортепиано в музыкалке по трубе и уроки бабки, ссыльной сибирской затворницы из Смольного, вместе с дедом-архиепископом научившей меня не только классическому троицкому распеву но и Скрябину с Рахманиновым, как их должен понимать и играть русский человек, а не виртуоз-еврей.
Белые клавиши, белые клавиши... А вам не чудится нечто от сказки там, за поворотом в иную страну. По имени детство...

Максимилиан Волошин

Склоняясь ниц, овеян ночи синью,
Доверчиво ищу губами я
Сосцы твои, натертые полынью,
О мать земля!

Я не просил иной судьбы у неба,
Чем путь певца: бродить среди людей
И растирать в руках колосья хлеба
Чужих полей.

Мне не отказано ни в заблужденьях,
Ни в слабости, и много раз
Я угасал в тоске и в наслажденьях,
Но не погас.

Судьба дала мне в жизни слишком много;
Я ж расточал, что было мне дано:
Я только гроб, в котором тело бога
Погребено.

Добра и зла не зная верных граней,
Бескрылая изнемогла мечта...
Вином тоски и хлебом испытаний
Душа сыта.

Благодарю за неотступность боли
Путеводительной: я в ней сгорю.
За горечь трав земных, за едкость соли -
Благодарю!

Из "серебряных" я более всех люблю Бальмонта: за душу высокую, жизнь многотрудную и... потому что люблю! Бывает, пообщаешься часок с этим кудесником слова - душа поёт, наполненная какими-то, доселе неведомыми смутными желаниями. Брюсов, маг и чародей потаённого среди слов, не раз приглашал меня разгадывать хитросплетения его волшебных смыслов, но и с ним у меня вполне случались мимолётные радости накоротке.
С Волошиным о такой внешней легковесности и думать заказано. Садимся рядком и начинаем ладком. И о чём бы не случилось думу думать, получается чудное, мистическое даже: вот об этом, кажется я только и думал последние дни, а оно вот - именно сейчас и проявилось. Наваждение...

ULTIMA THULE *

Где океан, век за веком стучась о граниты,
Тайны свои разглашает в задумчивом гуле,
Высится остров, давно моряками забытый,-
Ultima Thule.

Вымерли конунги, здесь что царили когда-то,
Их корабли у чужих берегов затонули.
Грозно безлюдье вокруг, и молчаньем объята
Ultima Thule.

Даже и птицы чуждаются хмурых прибрежий,
Где и тюлени на камнях не дремлют в июле,
Где и киты проплывают все реже и реже...
Ultima Thule.

Остров, где нет ничего и где все только было,
Краем желанным ты кажешься мне потому ли?
Властно к тебе я влеком неизведанной силой,
Ultima Thule.

Пусть на твоих плоскогорьях я буду единым!
Я посещу ряд могил, где герои уснули,
Я поклонюсь твоим древним угрюмым руинам,
Ultima Thule.

И, как король, что в бессмертной балладе помянут,
Брошу свой кубок с утеса, в добычу акуле!
Канет он в бездне, и с ним все желания канут...
Ultima Thule!

Валерий БРЮСОВ
__________________
* Крайняя Фула (лат.)

Не очень охотно ввожу я в этот дневник новых персонажей. Но вот неуёмный Рерих уже побывал здесь. А теперь дошло дело и до Гурджиева (некогда он учился в одной семинарии со Сталиным). Мне они стали интересны по 23-му году, времени активного функционирования мистического общества "Туле". Да-да, название взято из древнего учения ариев-гипербореев о самом далёком сакральном острове счастливых, Туле - Ultima Thule. Валерий Брюсов, как и другие поэты "Серебряного века", был не чужд эзотерике, потому и написал своё восхитительное поэтическое произведение.
Гурджиеву было известно: у Меркатора-отца на картах была и Гиперборея и Туле, также Ultima Thuie у Вергилия в "Георгиках". Марго напевает в "Фаусте" Гёте: "Es war ein König in Thule". Один из членов "Туле", будущий автор новой наука "Геополитика" профессор Хаусхофер, приводит в него своего любимого ученика - Руди Гесса, которого благодаря влиянию профессора, подсаживают в камеру к Гитлеру. Паранормальные способности будущего фюрера нации уже привлекли внимание эзотериков. За две недели (!) создаётся "Майн Кампф", по легенде совместно с Руди. По выходе Гитлера посвящают в общество. Именно к Хаусхоферу, своему учителю и профессору института геополитики в Лондоне, летал Гесс в Англию: Гитлер уже понял всю опасность войны на два фронта, хотя до войны с Россией был ещё месяц, и поощрял своего любимца. Хоть и вынужден был позже объявить его сумасшедшим. Такой вот исторический рикошет. Их даже несколько, и об одном из них я и готов поговорить, как об обещанной тайне.

Венец Земли

Пьяный плющ и терен дикий,
И под чащей — скал отвес,
Стремь — и океан великий
До безбрежности небес...

Так Земля в венце терновом,
Скрытом силой плющевой,
Мерит с каждым солнцем новым
Даль пучины роковой.

Там, за гранью, солнце тонет,
Звезды ходят — вечно те ж...
Вал дробится, берег стонет —
И венок, как вечность, свеж.

Солнце тонет, мир покорен, —
Звезды те ж выводит твердь...
Жизнь венчает дикий терен,
Пьяный плющ венчает смерть.

Вячеслав ИВАНОВ

Хочу познакомить вас с ещё одним "серебряным" поэтом. Он гораздо менее известен среди других Ивановых, верных служилых красного агитпрома и монументального совка. А между тем этот удивительный поэт - признанный теоретик и идеолог символизма, поддержавший его высокую марку особенно когда "Группа шести" во главе с Гумилёвым устроила форменный скандал в салоне Брюсова и выделилась в течение акмеистов. Он был очень дружен с Бальмонтом, помог напечатать его уникальный 10-ти томник переводов мировой поэзии. Я уже цитировал его в поэзии Гипербореи, а сейчас представляю как ученика космиста Фёдорова, учителя Циалковского и моего учителя. От космических стихов Иванова остаётся порой долго не проходящее изумление: так хорошо он чувствовал Вселенную!

ЛЮБИ
"Люби!" - поют шуршащие березы,
Когда на них сережки расцвели.
"Люби!" - поет сирень в цветной пыли.
"Люби! Люби!" - поют, пылая, розы.

Страшись безлюбья. И беги угрозы
Бесстрастия. Твой полдень вмиг - вдали.
Твою зарю теченья зорь сожгли.
Люби любовь. Люби огонь и грезы.

Кто не любил, не выполнил закон,
Которым в мире движутся созвездья,
Которым так прекрасен небосклон.

Он в каждом часе слышит мертвый звон.
Ему никак не избежать возмездья.
Кто любит, счастлив!
Пусть хоть распят он...

Константин БАЛЬМОНТ

Есть в ряду поэтов, тронувших своей лирой мой бесконечно любимый Север один, чей гений я даже и не пытаюсь понять: просто читаю и наслаждаюсь. Да так ли уж он велик? Мысленный сей вопрос видится мне повсюду, где я пою ему свою осанну. Для меня - да, и этого довольно. Так понимать, любить и чувствовать Гиперборею! Так безоглядно верить в северных богов! Так чувствовать любовь!
Для меня это значить видеть мир неразъятым, цельным - точно при зарождении. А как зовёт он любить! Мир этот, подаренный любимым детям Творцом, себя в этом мире, равного Твастырю,... и любовь. Всё это в мире и твоём сердце соединившую. О! Как хочется тогда любить, и как плодоносна такая любовь. Завидуйте мне,... или любите сами...

Себя покорно предавая сжечь,
Ты в скорбный дол сошла с высот слепою.
Нам темной было суждено судьбою
С тобою на престол мучений лечь.

Напрасно обоюдоострый меч,
Смиряя плоть, мы клали меж собою:
Вкусив от мук, пылали мы борьбою
И гасли мы, как пламя пчельных свеч...

Невольник жизни дольней — богомольно
Целую край одежд твоих. Мне больно
С тобой гореть, еще больней — уйти.

Не мне и не тебе елей разлуки
Излечит раны страстного пути:
Минутна боль — бессмертна жажда муки!

Максимилиан ВОЛОШИН, Selva Oscura

Ища успокоения душе и пищу уму, брожу я часами в лабиринтах самоцветных россыпей киммерийского мага. Пропуская одни темы, задумчиво останавливаясь у отливающей тусклым бликом скучной банальности. "Не может быть,"- говорю я себе, вглядываясь в ровную серость протекающего уныло мыслепотока. Замираю, уже заражённый желанием возразить, разгневаться на небрежение этого чародея своему гению. Черчу прутиком разума на песке пробуждающейся фантазии каких-то химер, как вдруг...бессмысленная вязь линий, штрихов и многоточий обретает природу нечаянной находки и вскрика, да вот же оно! Всё в миг оживает, наливается содержанием: какая серость, какая унылая монограмма скуки? Каждая, едва наметившаяся грань дразнит, поблёскивает зазывно, пока ещё скупо, так иди и бери! И в который раз изумляешься ты безмерной щедрости этого таланта...
Но есть у него тема, которую не могу я минуть никак, где бы не наткнулся на неё. Это любовь. С первой строки холодеют в предвкушении блаженства члены, а искусанные в страстном волнении губы не в силах повторить за ним ни шаманских заклинаний, ни гипнотического призыва идти на этот испепеляющай огонь до конца, до последнего вздоха усталости или смерти. Но тут мы ровня, тут всё - кристалл, ясность полная: любовь иной и не бывает, если ты прям и частен перед ней и собою. Зато какой восторг, какое упоение знакомым чувством, прожитым некогда и тобой и вернувшимся бережно к его светлой голограмме. Нельзя возвращаться к былым любимым: к чувству, подаренному некогда ими - можно...